Показано с 1 по 14 из 14

Тема: Ироническая повесть (авторство не мое :)

  1. #1

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    Ироническая повесть
    Телефонный звонок разбудил следователя Ячменева ровно в полночь. Если бы телефонный звонок не разбудил следователя, то разговор бы не состоялся и было бы очень трудно начать это детективное повествование.
    — Ячменев, это ты?
    — Кто говорит? — хотя Ячменев был профессиональным следователем, спросонья он не соображал.
    — Это говорит убийца! — спокойно сообщил голос издалека.
    — Неостроумно! — обозлился Ячменев, положил трубку на рычаг и перевернулся на другой бок. Телефон стоял у него на столике возле постели, чтобы следователя было удобно будить.
    Однако нахал не поленился позвонить второй раз.
    — Ты чего трубку швыряешь? — строго сказал он.
    — Кто это? — тупо повторил Ячменев.
    — Вообще-то я привидение, но ты же марксист и в это не поверишь!
    — Кого же ты убило, привидение? — иронически спросил Георгий Борисович Ячменев.
    — Кого надо, того и убил! — спокойно отозвался убийца. — Труп рядом валяется. И звоню я тебе из
    10

    библиотеки, из Академии школьных наук, где я все это и совершил!
    — Кто же этот несчастный? — поинтересовался
    следователь.
    Убийца охотно ответил:
    — Академик Зубарев!
    — Сергей Иванович? — переспросил Ячменев. — Тот самый?
    — Тот самый! — подтвердил неизвестный.
    — Почему ты убил гордость нашей науки? — усмехнулся Ячменев, силясь определить по голосу, кто же из приятелей безобразничает.
    Привидение ответило неожиданно:
    — За беспринципность! Чтоб другим неповадно было!
    Следователь засмеялся.
    — Не вижу в этом ничего смешного! — рассердился убийца. — И звоню я тебе, чтоб ты не совал свой любопытный нос в это кровавое дело! Иначе и тебе не поздоровится!
    — Высказался? — Ячменев по-прежнему был убежден, что его разыгрывают. — Может быть, ты для порядка назовешь, наконец, и свою фамилию?
    — Нет у меня фамилии! — надменно ответил убийца. — Есть только прозвище.
    — Какое? — автоматически спросил Ячменев. В ответ раздался жуткий смех.
    — Надоел ты мне! — Ячменев не испугался и хотел было положить трубку, но в этот момент услышал женский голос:
    — Георгий, распорядись, чтобы убрали покойника! Он нас раздражает!
    — Дайте поспать! — взмолился Георгий Борисович. — Мне ведь с утра на работу! Будьте людьми!
    — Мы не можем стать людьми, — ответила таинственная женщина, — мы привидения!
    11
    Тут Ячменев не выдержал, разъединил телефон и накрыл голову подушкой. Но уснуть ему не удалось. Не потому, что его разбередил нелепый ночной разговор. О нем он больше не вспоминал. Дело в том, что у Ячменева, как и у многих других людей, была единственная дочь в возрасте 19 лет. Этой причины было достаточно, чтобы страдать хронической бессонницей. Как многие сверстницы, дочь Ячменева вздумала выйти замуж, и это, естественно, никак не радовало отца. Мысль о том, что какой-то чужой человек станет для дочери важнее отца с матерью, поселится в доме и станет бриться его, Ячменева, электрической бритвой, потом забывая, конечно, выдувать из нее остатки своих волос, приводила Ячменева в бешенство.
    — Но почему он будет бриться твоей бритвой? — мысленно слышал он возражающий голос жены, которая на самом деле спала на соседней кровати. — У него есть своя бритва!
    — Дело не в бритве, а в принципе! — спорил Ячменев. — Ты погляди на жениха! Как она с ним станет жить? Ведь у него нет недостатков! Институт он кончил с отличием, блестяще учится в аспирантуре, он всегда спокоен, всегда вежлив. У него всегда начищены ботинки и отглажены брюки!
    — Ты предпочел бы, — снова слышал Ячменев голос жены, — чтобы дочь вышла за сквернослова в кепке с пупочкой, у которого брюки вправлены в сапоги?
    — Я вообще не хочу, чтобы дочь выходила замуж! Пусть сначала кончит институт!
    — Но они любят друг друга...
    — Сегодня любят...
    Мысленный диалог с женой прервал очередной телефонный звонок. Было четыре часа утра.
    — Георгий Борисович! — услышал следователь
    12

    взволнованный голос своего помощника Зиновия Фомина, — произошло чудовищное преступление!
    — Убийство! — поморщился Ячменев.
    — В библиотеке обнаружен труп мужчины! — докладывал Фомин.
    — Академика Зубарева! — продолжал следователь, думая вовсе о другом, о том, что современные браки легко рушатся.
    — Откуда вы все знаете? — поразился Фомин. Он никогда не уставал поражаться гениальности начальника, то есть был гениальным подчиненным. — Я дежурю по городу, и мне только что позвонила комендантша академии.
    — А мне звонили убийцы еще четыре часа назад! — Ячменев нехотя спустил ноги с кровати и на-ощупь нашел шлепанцы. — Сейчас я приеду! — пообещал он, ухитряясь надеть рубаху не выпуская из рук телефонной трубки.
    — Они, конечно, не назвались? — огорченно спросил Фомин.
    — Отчего же, — с усмешкой возразил следователь. — Они назвались привидениями.
    — Понятно! — сказал смышленый помощник и сходу попытался выдвинуть первую версию: — Наверно, убивали, завернувшись в белые простыни. Надеялись, что суеверные люди примут их за призраков!
    — Зиновий, не надо, — попросил Ячменев. — Пожалуйста, пришлите за мной машину!
    — Нету машины! — огорченно сообщил Фомин. — Она в Болшево ушла. Там ларек ограбили!
    — Можно ли сравнить грабеж с убийством? — Ячменев уже влезал в брюки.
    — К сожалению, ограбили раньше, чем убили! — Зиновию было жаль начальника, но он ничем не мог ему помочь.
    13— Вызовите по талону такси!
    — Конец месяца. Талоны кончились! — отнял последнюю надежду Фомин. — Придется вам самому ловить машину!
    — Бухгалтерия расход не примет! — вздохнул Яч-менев. — Ладно, сейчас я приеду!
    Ячменев направился на кухню и принялся за кофе. Кофе — национальный напиток следователей, он придает им бодрость и настраивает их на детективный лад. Георгий Борисович Ячменев был достойным коллегой таких сыщиков, как Шерлок Холмс, если вы читали Конан Дойля, как Мегре, если вы читали Сименона, и Пуаро, если вы читали Агату Кристи. Ячменев производил поначалу впечатление медлительного и даже ленивого человека. У него были огромные руки рабочего, начинающие седеть и редеть волосы ученого и доверчивые глаза колхозника. Уже девятнадцать лет Георгий Борисович успешно очищал ряды общества от нежелательных элементов, но работы все еще хватало.
    Ячменев пил кофе и думал при этом, кому же понадобилось убивать такого замечательного ученого, каким был ныне покойный Сергей Иванович Зубарев. Еще совсем недавно, буквально несколько дней назад Ячменев видел Зубарева по телевидению, где академик, совсем еще не старый, председательствовал в жюри клуба веселых и находчивых. Когда следователь в минувшее воскресенье делал на рынке покупки, ему завернули один килограмм мяса в страницу из «Огонька» с фотографией Зубарева. На фотографии академик в черном костюме и белой рубахе с галстуком, мило улыбаясь, жал руку голому аборигену с одного из архипелагов Тихого океана. Позавчера в «Последних известиях», которые передавали по радио, сообщили, что академик Зубарев открыл международную выставку детского рисунка. А во вче-
    14

    рашней «Вечерней Москве», Ячменев читал ее перед сном, в интервью с Зубаревым сообщалось о его новой монографии, посвященной Ивану Грозному.
    — Если бы этот ученый, — рассуждал Ячменев, — был специалистом в области техники, то его убийство можно было поставить в связь с действиями иностранных шпионов. Но академик Зубарев был авторитетом в области гуманитарных наук, а это ни для кого интереса не представляет...
    — Кого убили? — спросила Ячменева жена, которая проснулась, в ночной рубашке заявилась на кухню и увидела, что муж в четыре часа ночи пьет
    кофе.
    — Большую шишку! — раздраженно отвечал Ячменев. — Не жди меня к обеду! Меня теперь затаскают по начальству!
    — Как это ты не придешь к обеду! — вспыхнула жена. — Когда сегодня в три часа мы едем во Дворец бракосочетания, а потом возвращаемся к нам обедать вместе с его родителями!
    — Но я же не виноват, что убили именно сегодня! — воскликнул Ячменев, в сердцах проклиная и убийство, и свадьбу.
    — Других следователей нет, что ли? Ты один на всю Москву?..
    Ячменев шагнул к выходу.
    — Я постараюсь быть. Но если буду опаздывать — вы начинайте без меня!
    — Мы тебя будем ждать! — закричала вдогонку жена. — Попробуй только опоздать...
    Все началось, как в добропорядочном уголовном романе.
    Ячменев вышел на совершенно темную улицу, где, разумеется, лил проливной дождь. Не было видно ни зги, ни такси.
    Но сегодня Ячменеву повезло. Он быстро пой-
    15
    мал машину и через тридцать минут, расплатившись собственными деньгами, которые ему никто не вернет, стоял в Кривобе дрен ном переулке и смотрел на двухэтажный особняк, который местами еще сохранял на фасаде следы былого ампира.
    Ячменев перевел невыспавшийся, вялый взгляд на переулок. Две церквушки, одноэтажные домики, булыжная мостовая придавали милое очарование старинному уголку Москвы. Только девятиэтажный дом-башня упрямо напоминал Ячменеву, что действие происходит отнюдь не в 1913-м году, от которого так любит вести летосчисление наша статистика.
    Занимался рассвет. Унылое дождливое небо слегка покраснело, как будто только что узнало о происшедшей трагедии.
    В переулке было пустынно. Только в будке телефона-автомата, которая торчала напротив особняка, неискусно прятался маленький толстенький человек. Он выкатился наружу и солнечно улыбнулся следователю:
    — Разрешите доложить, Георгий Борисович! Я тайно веду наблюдение за этим загадочным переулком. Но ничего подозрительного не обнаружил! Все попрятались по домам или просто спят.
    Это был Иван Шалыто, другой незаменимый помощник Ячменева.
    Ячменев любил своих молодых ассистентов. Быть может, они и не могли похвастать глубиной ума, меткой наблюдательностью и мгновенной сообразительностью, но зато с лихвой покрывали эти недостатки служебным рвением и преданностью делу. За неимением других умных кадров Ячменев изо всех сил растил из Фомина и Шалыто достойную смену.
    — А где Фомин?
    — Сторожит покойника! Там же вся компания — эксперт, фотограф и доктор.

    Ячменев поежился от холода и грустно усмехнулся:
    — Если бы я был заграничный следователь — я зашел бы в бистро напротив и согрелся рюмкой пер-но. Но, во-первых, Ваня, я не заграничный следователь, а во-вторых... ближайшая забегаловка находится отсюда за три километра и там не торгуют водкой до десяти утра... Значит, у меня нет иного выхода, — вздохнул Ячменев, — как войти в дом, где лежит убитый, и начать расследование!

    (если интересно то продолжение следует

  2. #2

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    Классно, а кто автор

  3. #3

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    да ура это нигде пока не напечатано в интернете, боюсь чтоесли автора скажу будет предвзятое отношение, а так читайте не задумывайтесь- плохо или не плохо, дурак автор или умный, просто чтиво

  4. #4

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    Тогда продолжения ждем :-)

  5. #5

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    кг\ам
    Умоется кровавыми слезами тот, кто усомнится в МОЕМ миролюбии!

  6. #6

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    мда чувствую сейчас попросят перевести и тогда карпов будешь шишки вместо меня от ревнителей патриархальной тишины получать =)

  7. #7

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    наверное что-то обидное. ну-с продолжим. еспешиалли для нелюбителей мата в сочинениях

    добавлено спустя 7 минут

    С этими словами Ячменев шагнул к парадной двери, рядом с которой висела застекленная табличка: «Академия школьных наук. Сектор истории культуры», а Иван Шалыто вернулся в телефонную будку.
    Ячменев вошел в вестибюль и огляделся. Вокруг не было ничего примечательного. Вход украшали колонны, оштукатуренные под мрамор. Широкая лестница, выложенная красной ковровой дорожкой, вела на второй этаж. На стенах висели репродукции с картин, которые воскрешали славные страницы истории: «Последний день Помпеи», «Утро стрелецкой казни» и «Княжна Тараканова».
    Слева, на вешалке, Георгий Борисович увидел две милицейские шинели и пальто доктора. Следователь разделся, повесил свой ратин рядом с докторским габардином и с наслаждением закурил. Когда следователи курят, кажется, что они думают. Может быть, так оно и есть.
    В вестибюле было тепло, Ячменева разморило, и он заснул. Он спал и курил. Он курил и спал.
    По лестнице сбежал Фомин, длинный и тощий.
    — Разрешите вас разбудить, Георгий Борисович! — почтительно обратился он к начальнику.
    — Я не сплю! — сказал Ячменев, не открывая глаз.
    — Разрешите доложить, — отстаивал свою точку зрения Фомин, — вы спите стоя, как боевая лошадь!
    От этого комплимента Ячменев окончательно проснулся и перешел к делу:
    — Ну, что там происходит?
    — Разве вы не подниметесь познакомиться с трупом? — удивился Фомин.
    — Потом, потом... — отмахнулся Ячменев. — У меня свой метод!
    Дело в том, что Георгий Борисович ничего на свете не боялся кроме темноты, крови и покойников. Но это были единственные слабости бесстрашного криминалиста.
    — Доктор говорит, — продолжал рассказывать Фомин, — что смерть наступила в одиннадцать часов вечера.
    — Ближе к двенадцати... — машинально поправил его Ячменев.
    — Перелом свода черепа. Зубарева ударили по голове тупым предметом, — Фомин увлеченно вводил Ячменева в курс событий.
    — Предмет, конечно, не обнаружен?
    — Как вы догадались?
    — Если бы орудие убийства нашли, вы бы, Зиновий, сказали, чем именно убили! Продолжайте!
    — Когда я научусь соображать, как вы! — восхитился Фомин.
    — У вас, Зиновий, все впереди! — утешил его Ячменев. — В ваши годы я тоже ничего не соображал!
    — Часы и деньги целы, — докладывал Фомин, — ограбление исключается. Мотивы преступления неясны.
    — Преступник пытался меня уверить, — перебил Ячменев, — что Зубарева убили за беспринципность. Но в наше время за это не убивают. Если бы за это убивали, началась бы такая резня...
    — В библиотеке бандиты оставили массу вещественных доказательств, по которым их можно будет

    легко найти. — Фомин начал перечислять по памяти: — Очки в золотой оправе, дамская брошка типа камеи, мужской носовой платок, испачканный в женской губной помаде, билет на сегодняшний скорый поезд Москва — Минск, вагон номер шесть, место тринадцатое, нижнее, и авоська с продуктами. В ней бутылка кефира и триста девяносто граммов ветчин-но-рубленой колбасы. Очевидно, покупали четыреста, но десять граммов недовесили.
    — Что-то, Зиновий, слишком много сувениров! — покрутил головой следователь, — мне это не нравится. И погода на улице скверная. Боюсь, мы здесь долго провозимся.
    — И еще одна деталь, я чуть не забыл, — спохватился Фомин, — эта рукопись, разорванная в клочья.
    — Склейте ее! — распорядился Ячменев. — Ну, а как там в библиотеке, ничего не разбито, не сломано?
    — Кроме головы академика не разбито ничего! — убежденно заявил Фомин.
    — Поднимитесь наверх, — сказал Ячменев, — и попросите эксперта снять отпечатки пальцев с телефонной трубки. Убийца уверял меня, что звонит прямо из библиотеки! И, кроме того, пусть эксперт оставит мне все эти вещественные доказательства!
    — Слушаюсь! — и Фомин рванулся выполнять приказание.
    Метод Ячменева, из-за которого он долгие годы не мог сделать карьеры, заключался в том, что Ячменев, как бы это ни выглядело парадоксально, не искал виновных. Он всегда старался увериться в невиновности лиц, подозреваемых в преступлении. Когда он находил всех невиновных, виновные обнаруживались сами собой. Ячменев любил повторять — к профессии следователя тоже применимо знаменитое
    19
    изречение Родена о том, что работа скульптора проста: нужно взять кусок мрамора и отсечь все лишнее.
    И сегодня Георгий Борисович не отступил от своих принципов и пошел искать невиновных. Он начал с комендантши, которая обнаружила труп.
    Комендантша пила чай в маленькой каморке под лестницей и читала исторический роман, как будто бы ничего не случилось.
    — Можно? — спросил следователь, приоткрывая дверь.
    — Зачем спрашиваете, — нелюбезно ответила старуха, — когда вы все равно войдете!
    — Это верно, — добродушно согласился Ячме-нев, вошел и, поняв, что приглашения сесть не дождется, опустился на плюшевый пуф.
    Первое, что про себя отметил Ячменев, старуха была крепкого телосложения и отлично могла нанести сокрушительный удар. Второе, что засек следователь, это выдвинутый вперед подбородок, говоривший о решительном характере. И третье, что особенно не понравилось Ячменеву, старухины усы.
    — Книжку отложите, пожалуйста! — попросил он зловещую хозяйку, которая не прекращала чтение. — Как вас зовут?
    — Насколько я помню, — съязвила старуха, — мужчина должен представиться первым!
    — Извините! — исправил ошибку Ячменев. — Меня зовут Георгием Борисовичем. Я следователь!
    — А я детективные романы никогда дочитать не могу, все это второй сорт! — с издевкой намекнула она на профессию гостя. — Зовут меня Надеждой Дмитриевной.
    — Что вы сейчас читаете, Надежда Дмитриевна? — Ячменев попытался втереться в доверие к недружелюбной даме.
    — «Узница Шато-Гайяра»! — казалось, клюнула на
    20

    приманку образованная старуха. — Это из серии «Проклятые короли» Мориса Дрюона. Вы уже читали?
    — Не успел! — сокрушенно повинился Георгий Борисович.
    — Неинтеллигентная сейчас эпоха! — констатировала комендантша и свысока посоветовала: — Вы все-таки почитайте, автор материал знает хорошо, хотя и пишет суховато...
    — Обязательно прочту! — пообещал Ячменев и подумал, что голос старухи не похож на игривое женское контральто, которое он слышал по телефону. — А что вы сегодня, Надежда Дмитриевна, пришли так рано, в четыре часа утра, или вы вовсе не уходили?
    Старуха снова замкнулась:
    — Когда захотела, тогда и пришла! Разве у вас это запрещается?
    — Что вы, Надежда Дмитриевна, думаете об этом убийстве?
    — Зачем мне об этом думать? Это ваше дело!
    — У вас в академии любили Зубарева?
    — Человек он был не хуже других, но хам! Правда, теперь все хамы!
    — Разве уж все? — слабо возразил Ячменев.
    — Все, все... — сказала старуха.
    — Труп вы обнаружили в четыре часа?
    — Я не смотрела на часы...
    — А работаете вы здесь давно?
    — С восемнадцатого года, когда ваша власть пришла... У вас все, товарищ следователь?
    — Пока все... — Ячменев поднялся.
    — Ну и слава богу! — и Надежда Дмитриевна снова уткнулась в роман.
    — Извините, Надежда Дмитриевна, — еще раз оторвал ее от чтения Георгий Борисович, — у меня к вам еще интимный вопрос... С этим домом... до во-
    21
    семнадцатого года... не связана легенда с призраками, с привидениями, которые бродят по ночам?
    Надежда Дмитриевна поглядела на следователя с интересом.
    — Я вас серьезно спрашиваю! — настаивал Георгий Борисович.
    — До катастрофы... — мягко сказала Надежда Дмитриевна, — этот особняк принадлежал моему отцу. И смею вас заверить, у нас не водилось никаких фамильных привидений. Вот у наших приятелей, у князей Белосельских-Бел Озеровых жило привидение, но такое милое, добродушное, оно развлекалось тем, что регулярно солило компот...
    Ячменев понял, что получил по заслугам. Он любил людей с чувством юмора. Он усмехнулся, поблагодарил Надежду Дмитриевну и покинул каморку.
    Часы в вестибюле показывали 8 часов 17 минут. С вешалки исчезли обе милицейские шинели и габардиновое пальто доктора. Очевидно, их владельцы закончили осмотр места преступления и укатили вместе с трупом.
    Ячменев выглянул в переулок и сразу увидел, что на телефонной будке красуется неожиданное объявление «Закрыто на учет».
    — Ваня! — позвал помощника Георгий Борисович.
    Шалыто выскочил из будки, снял объявление и поспешил на зов.
    — Зачем вы вывесили этот дурацкий плакат? — строго спросил Ячменев.
    — Потому что все время приходят звонить! — стал оправдываться помощник. — Я вынужден освобождать помещение и мокнуть под дождем.
    Мимо детективов спешили в академию осиротевшие специалисты по истории культуры. По их
    22

    лицам Ячменев не мог разобрать — знают они о своем сиротстве или еще нет.
    Георгий Борисович перевел глаза на Шалыто и вздохнул:
    — Эксперт мне ничего не передавал?
    — Он сказал, что на телефонной трубке нет никаких отпечатков пальцев. И убийца либо звонил вам из другого телефона, либо, когда звонил, надел перчатки. Либо, извините, Георгий Борисович, но эксперт просил передать, что вам это все приснилось!
    — Сейчас мы отомстим этому лодырю, Ваня! Поезжайте к нему и скажите, что мне срочно нужна разорванная рукопись в склеенном виде. Это по его части. Пусть он склеит ее при вас, до завтрака! — уточнил напоследок Георгий Борисович.
    Услав помощника, он зашел в телефонную будку и позвонил домой.
    — Это я... — сказал Ячменев жене. — Аня встала?.. Слушай, может, ты с ней поговоришь, по-матерински? Пусть они отложат... Ну, хотя бы на месяц... Мало ли что произойдет за этот месяц... Ах, он уже здесь! Что это он притащился в такую рань?.. У меня ничего... Ну, я же сказал, что постараюсь придти...
    Ячменев вернулся в особняк.
    В вестибюле, разбившись на кучки, шушукались сотрудники. Их явно взбудоражила сенсационная новость.
    На вешалке висели мокрые плащи. По ним, как слезы, скатывались крупные капли. Казалось, плащи оплакивали покойника.
    Кроме плащей никто не плакал.
    Это озадачило следователя.
    Поглощенные случившимся люди не обращали на него никакого внимания. Ячменев неторопливо поднялся на второй этаж и наконец-то вошел в библиотеку.
    23
    Сейчас здесь не было ни души. Ячменев осмотрелся. Казалось, трудно найти более идеальное место для совершения преступления. Настольные лампы создавали располагающий к убийству полумрак. Из-за лабиринта, который образовывали книжные стеллажи, хищник мог замечательно подкрасться к намеченной жертве. Толстый мягкий ковер прекрасно заглушал стук падающего тела. Кроме того, библиотека помещалась в левом крыле и соединялась с центром здания длинной и узкой галереей. Крику о помощи было далеко лететь туда, где его могли бы услышать.
    Портрет Екатерины Второй работы неизвестного мастера XVIII столетия, старинные гравюры с видами Санкт-Петербурга, акварель Кузьмина из иллюстраций к «Евгению Онегину» и копия с известной картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына», развешанные по стенам библиотеки, увы, не могли поведать подробности кровавой ночи, хотя они-то все отлично видели.
    Ячменев сразу заметил, что картина про Ивана Грозного, одетая в тяжелую бронзовую раму, висела криво. На столе ждали следователя вещественные доказательства, подобранные возле мертвеца. Ячменев уселся на стул и приступил к исследованию. Начал он с камеи.
    — Подделка, — сразу установил Георгий Борисович, — вырезана не из раковины, а по пластмассе. Работа грубая. Красная цена рублей шесть, ну, семь. Принадлежит современной привлекательной женщине, у которой, как это часто бывает, нет денег на настоящие драгоценности.
    — С другой стороны, — усмехнулся Георгий Борисович, — хозяйка этой камеи может быть женщиной некрасивой и носить украшения для того, чтобы улучшить свою внешность. Однако эта камея могла
    24

    принадлежать и мужчине, который намеревался подарить эту безделушку женщине.
    Ячменев отложил камею и стал изучать очки. Он их даже примерил.
    — Приблизительно плюс три, — определил следователь, — возрастная дальнозоркость.
    Он снял очки и внимательно разглядел оправу:
    — Мужская... Однако теперь женщины с удовольствием носят мужские вещи — часы, например, брюки, свитеры. С тем же успехом они могут носить мужские очки.
    Следующим на очереди был большой носовой платок в зеленую клетку со следами губной помады.
    — Принадлежит современному мужчине, — думал Ячменев, — очевидно, женатому. Прежде чем целоваться, он аккуратно стер помаду с женских губ. Однако, с другой стороны, этот платок мог быть и женской собственностью.
    И, наконец, билет на скорый поезд Москва — Минск. Этот билет равно мог принадлежать мужчине и женщине, молодому человеку и пожилому, убийце и невиновному. Железнодорожный билет, однако, недвусмысленно рассказал Ячменеву, что кто-то собирался сегодня уехать в Минск и не известно — зачем.
    Последнее вещественное доказательство — авоська с кефиром и ветчинно-рубленой колбасой... исчезла!
    — Эти предметы, — думал Ячменев, — могли быть здесь забыты до убийства, во время убийства и после убийства. Эти предметы могли здесь оставить как убийцы, так и убитый, а также посторонние лица. Довольно ясная картина, — посмеивался Ячменев над самим собой, — да не быть мне великим следователем. Он бы на моем месте уже все понял.
    Зазвонил телефон. Узнав голос начальника, Ячменев подумал — начинается!
    25

    добавлено спустя 2 минут

    Начальник напомнил Ячменеву, кого убили, какая ответственность легла на ячменевские плечи и что будет с Ячменевым и с ним, с начальником, если Ячменев быстро не разберется в этом деле.
    «Тебя бы сюда, — думал Ячменев, пока ему читали нотацию, — сидеть в кабинете и пугать легко...»
    Георгий Борисович испытывал уже раздражение и против начальника, и против убийц, и почему-то против убитого тоже.
    — Я ценю ваше доверие, — сказал он в трубку, разыгрывая из себя дурака. — Я счастлив, что именно мне поручили вести это сложное дело.
    Ячменев едва успел закончить разговор, как дверь приотворилась и в библиотеку заглянул молодой человек с внешностью киногероя из новомодного интеллектуального фильма. Некрасивый, но обаятельный, большегубый, но тонконогий, сутулый, но спортивный, положительный, но отрицательный. У него было маленькое умное лицо породистой обезьяны.
    — Входите, входите! — пригласил Ячменев юношу. — Вы здесь что-нибудь потеряли?
    — Вы, очевидно, следователь? — парень оказался смышленым.
    Ячменев кивнул:
    — Меня зовут Георгием Борисовичем.
    — А я Антон Варламов, младший научный сотрудник. Мне нужно взять кой-какие материалы для некролога.
    Ячменев скользнул по Антону ленивым взглядом, взял носовой платок в зеленую клеточку и, затаив дыхание, протянул ему:
    — Возьмите. Это ваш...
    Антон усмехнулся, коротко поблагодарил и сунул платок в карман.
    Ячменев облегченно вздохнул: «Как это я угадал,
    26

    что платок принадлежит ему. Все-таки я не полный болван...»
    — Платок надо выстирать! — посоветовал следователь. — На нем губная помада!
    — Вы очень наблюдательны! — оценил Антон, роясь в письменном столе. — Я непременно воспользуюсь вашим ценным советом.
    Отыскав нужные бумаги, младший научный сотрудник устремился к выходу.
    — Извините меня, пожалуйста, — задержал юношу Ячменев, — мне хотелось бы знать — каким образом ваш носовой платок оказался возле убитого Зубарева?
    Антон не выразил ни удивления, ни испуга.
    — С удовольствием вам объясню, — дружелюбно начал Антон. — Когда я вошел в библиотеку, было половина первого ночи, и я никак не рассчитывал встретить здесь Зубарева, тем более мертвого. От неожиданности я выронил носовой платок, который держал в руках...
    — Звучит весьма убедительно, — насмешливо сказал Ячменев, — мне остается узнать, что вам понадобилось в научной библиотеке в первом часу ночи?
    — Я человек холостой! — весело объяснил младший научный сотрудник.
    «Я молодец! — озорно подумал Ячменев. — Я-то решил, что владелец платка — женатый».
    — Вы хотите сказать, что были здесь с женщиной? — заметил Ячменев, вспоминая при этом, что ему звонили как раз двое — мужчина и женщина.
    В библиотеке появилась старуха-комендант.
    — Антон! — бесцеремонно прервала она допрос. — Вносите десять рублей!
    — На что? — удивился Антон.
    — На венок! — лаконично разъяснила дворянка.
    27
    — Почему так много? Обычно собирают по два рубля.
    — Это смотря по тому, кто умирает, — философски заметила Надежда Дмитриевна. — Каждому своя цена!
    Возражать было нечего, и Антон нехотя отдал десятку.
    — Распишитесь! — сказала Надежда Дмитриевна, протягивая ему ведомость.
    — Когда я получаю деньги, то допускаю, что должен расписаться, — Антон покорно поставил подпись, — но почему я должен расписываться, когда отдаю деньги?
    — А вдруг я их украду? — и Надежда Дмитриевна ушла.
    — Вернемся к нашему разговору! — предложил Георгий Борисович.
    — С кем я здесь был — это мое дело! — заговорил Антон. — Но я вам облегчу вашу задачу. У меня с Зубаревым сложились отвратительные отношения. Наш шеф придерживался в науке противоположных со мною взглядов. Вернее, он их не имел. Он был беспринципен!
    Антон повторил тезис убийцы. Интонация тоже совпадала. Ячменев внутренне насторожился.
    — Кроме того, — продолжал Антон, — Зубарев забраковал мою книгу и собирался выжить меня из академии! Когда вы, товарищ следователь, пожелаете меня арестовать — я к вашим услугам! Я работаю в кабинете номер семь!
    — А зачем вы на себя все это наговорили? — спросил Ячменев.
    — Лучше это сделать самому, чем ждать, пока это сделают твои друзья! — сказал Антон. — Извините, мне некогда, я должен писать некролог об этом карьеристе!

    — О мертвых дурно не говорят! — сделал ему выговор Ячменев.
    — О ком же тогда говорить дурно? — улыбнулся Антон. — О живых опасно, о мертвых неприлично...
    После ухода Антона Ячменев некоторое время посидел в задумчивости, а потом, хотя он находился в библиотеке как будто один, спросил:
    — ЧтФвы на это скажете, Фомин?
    — Этот тип его и убил! — донесся приглушенный голос Зиновия Фомина.
    — Вы в каком шкафу? — спросил следователь, пытаясь сориентироваться по направлению голоса.
    — В четырнадцатом, там, где Тургенев и турецкая литература!
    — Зачем вы туда залезли? — устало спросил Ячменев.
    — У вас свой метод, Георгий Борисович, а у меня свой! Этот Антон приходил сюда, — помощник продолжал вещать из своего тайника, — потому что злодея всегда влечет на место преступления! Выпустите меня отсюда, Георгий Борисович! Пожалуйста! — добавил он жалобно.
    — А почему вы не можете сами вылезти? — не понял Ячменев.
    То, что он услышал в ответ, превзошло его ожидания:
    — Кто-то меня запер!
    — Кто? — поразился Георгий Борисович.
    — Кроме вас и Антона здесь никого не было! — с упреком намекнул Фомин.
    Ячменев поднялся, отыскал четырнадцатый шкаф и подергал дверцу. Она не поддавалась. Она действительно была заперта. И в придачу к этому в замочной скважине не оказалось ключа.
    — Скажите, Зиновий, — спросил Георгий Бори-

    29
    28

    сович, — а вы не заперлись изнутри, ну, для полной конспирации?
    — Я знаю, что вы считаете меня дураком! — грустно отозвался помощник.
    — Вы преувеличиваете. Кто же мог вас запереть? — вздохнул Ячменев, вглядываясь в мутное стекло, за которым проглядывали тома Тургенева, а за ними в темноте слабо светились глаза замурованного сыщика.
    Ячменев задумался:
    — Я вас вроде не запирал. И Антон к шкафу не подходил... И авоська с продуктами пропала...
    — Она не пропала, — утешил его Фомин. — Я ее за окно выставил, чтобы колбаса не испортилась.
    Ячменев отошел от шкафа, достал из-за окна кефир и почти четыреста граммов ветчинно-рубленой колбасы.
    — Зиновий, вы не хотите поесть? — поинтересовался заботливый начальник. — Эта колбаса пахнет так соблазнительно...
    — Я никогда не ем на работе! — гордо ответил Фомин.
    — А я, кажется, съем это вещественное доказательство! — признался следователь, который при виде еды ощутил мучительный приступ голода, — все равно колбаса не додержится до суда!
    — Приятного аппетита! — донесся из шкафа вежливый голос Зиновия.
    — Эта авоська принадлежит женщине, муж которой бывает за границей, — подумал Ячменев, принимаясь за бесплатный завтрак. — Авоська иностранного происхождения... С другой стороны, мужчины у нас тоже ходят с авоськами...
    Дверь приоткрылась, и в библиотеку скорбно вползла поблекшая женщина, одетая во все зарубеж-
    30

    ное. Она уставилась на Ячменева кроткими коричневыми глазами:
    — Почему вы пьете мой кефир и едите колбасу, которую я купила для собаки?
    Застигнутый на месте преступления Ячменев покраснел, а запертый в шкафу Фомин мужественно подавил в себе смешок.
    — Извините, — пробормотал следователь, давясь кол§асой, — мне очень хотелось есть. Я вам верну... сегодня же...
    Женщина робко присела на краешек стула возле
    двери и пригорюнилась:
    — Беда никогда не приходит одна... Мало того, что убили мужа, так еще Атос остался без колбасы...
    — Значит, вы жена Зубарева?
    — Вдова! — уточнила посетительница.
    — Сочувствую вашему горю! — выразил соболезнование Георгий Борисович.
    — Да, большое горе... — не стала спорить вдова. — Я рассказала Атосу, он так плакал... Сверху приходили соседи, спрашивали, что случилось с собакой.
    — Собаки часто переживают глубже, чем люди! — заметил Ячменев, внимательно изучая вдову. Вряд ли эти губы оставили след на носовом платке в зеленую клетку.
    — Скажите, пожалуйста, — осторожно задал вопрос следователь, — как ваша сумка с едой оказалась здесь, в библиотеке?
    — Очень просто, — грустно сказала вдова, — я приходила сюда за Сергеем Ивановичем где-то в начале первого ночи...
    У Ячменева перехватило дыхание, а в духоте книжного шкафа Фомин и без того едва дышал.
    Снова помешав допросу, в библиотеке объявилась Надежда Дмитриевна.
    31

    добавлено спустя 1 минута

    — Мария Никитична! — обратилась она к вдове. — Вносите десять рублей!
    — На что?
    — На венок! — бесстрастно изрекла комендантша, словно зная, с кем разговаривает.
    — Почему так много? — возмутилась вдова. — Всегда собирают по два рубля! И потом, — спохватилась она, — я ведь пострадавшая! Все-таки мой муж умер, а не чей-нибудь.
    — Это верно! — Надежда Дмитриевна не стала оспаривать факты. — Но вы же здесь работаете. Я думаю, будет справедливо, — пришла она к неожиданному выводу, — сделать вам скидку на пятьдесят процентов!
    Ячменев только развел руками. Мария Никитична безропотно внесла пятерку и расписалась в ведомости.
    Когда за комендантшей закрылась дверь, Георгий Борисович вернулся к допросу.
    — Я подозревала, — начала рассказывать хозяйка Атоса, — что Сергей Иванович находился здесь не
    один...
    — Вы его ревновали? — стараясь быть деликатным, спросил Георгий Борисович.
    — Всю жизнь, — призналась вдова. — Но я ни разу не нашла доказательств его измены. Когда я вчера сюда зашла и вон в том кресле увидела Сергея Ивановича погибшим, я так огорчилась, что позабыла сумку и вся в слезах побежала к Атосу делиться несчастьем...
    — Вы кем работаете?
    — Я средний научный сотрудник. Мой профиль — Гоголь, Щедрин и другие. Одним словом, сатира, но ни в коем случае не позже девятнадцатого века.
    — Понятно! — вздохнул Ячменев.
    — Можно, я возьму свою сумку? — спросила жен-
    32

    щина, убитая горем. — Сергей Иванович привез ее из Новой Зеландии...
    — Конечно, — спохватился следователь, — разумеется... — и подумал не без гордости: «Опять я не промахнулся».
    Вдова поднялась, чтобы уйти, но Георгий Борисович задержал ее:
    — Каше отношения были у Сергея Ивановича с Антоном Варламовым?
    — Он любил Антона, как младшего брата! Он всех любил. У него было щедрое сердце.
    Едва она ушла, из темной глубины шкафа номер четырнадцать раздался голос Фомина:
    — Она убивала вместе с Антоном! Наверно, у них роман!
    — Что вы! — воскликнул Ячменев, теперь уже без помех доедая собачью колбасу. — Она старше Антона лет на двадцать.
    — Вы отстали от жизни, Георгий Борисович! Это теперь модно, когда кто-то из двоих, женщина или мужчина, старше на двадцать или тридцать лет. Кстати, вы заметили, что эта особа совершенно не переживает смерти мужа, а говорит исключительно о собаке!
    Теперь уже Ячменев поделился с помощником своим пониманием сегодняшней человеческой психологии:
    — Люди в трауре часто ведут себя не по правилам. Вы, Зиновий, забываете, что такое подтекст. У этой несчастной женщины текст — это собака, а подтекст — потеря мужа. На подобном приеме строится вся современная литература. Люди думают одно, говорят совершенно другое, а читатель должен догадываться.
    — Я тут сейчас листаю Тургенева, — сказал Фомин, — так у него говорят то, что думают. Выпустите
    33

  8. #8

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    ниасилил патамушту стихи)))
    а серьезно - гуд!

  9. #9

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    о ! еще один ) гуд. карпофф ты слышал? ) он сам так сказал ) продолжаем нервировать карпоффа ) следующие главы.. через полчаса

    добавлено спустя 1 час 58 минут

    меня отсюда, Георгий Борисович, я задыхаюсь от недостатка кислорода.
    Ячменев проявил знание методов работы местной промышленности, выпускающей замки. Георгий Борисович вынул ключ из первого попавшего шкафа и вставил в замочную скважину дверки, за которой томился Фомин. Через мгновение пленник вылез наружу.
    Первыми словами свободного гражданина были:
    — Разрешите выйти в туалет?
    — Идите, Зиновий! — пряча улыбку, позволил Ячменев. — У вас ведь были сильные переживания!
    В тот момент, когда Фомин закрыл за собой дверь, фарфоровая ваза сорвалась со шкафа номер шесть, пролетела в трех миллиметрах от головы следователя, ударилась об пол и перестала существовать как произведение искусства первой половины девятнадцатого столетия.
    Ячменев не отскочил, не побледнел, не покрылся испариной. Он спокойно взглянул наверх, потом перевел глаза вниз на осколки цветного фарфора и задумался.
    Когда вернулся повеселевший Фомин, Ячменев укоризненно сказал:
    — Зачем же так хлопать дверью? Видите, от сотрясения упала ваза. Чуть в меня не угодила! Фомин мгновенно оценил обстановку:
    — Я никогда не хлопаю дверьми. Это невоспитанно. Я их закрываю аккуратно. По-моему, на вас, Георгий Борисович, было совершено покушение!
    — Но в библиотеке никого не было, — возразил Ячменев.
    — Откуда вы знаете, что здесь никого не было? — высказал предположение Фомин. — Может быть, здесь имеется потайной ход. Может быть, убийца
    34

    проник через него, свалил на вас фарфоровую вазу и
    удрал?
    — Может быть, вы и правы... — вдруг согласился Ячменев. — Они ведь меня предупреждали, чтобы я не совался в это дело!
    — Между прочим, — Фомин наклонился к самому уху следователя и продолжал шепотом, — в туалете прячется какой-то странный субъект. Он весь дрожит, хотя там очень тепло.
    — Не уходите отсюда! — распорядился следователь. — Я скоро вернусь. Но будьте осторожны...
    Фомин встал у двери, прислонившись к ней спиной, и достал огнестрельное оружие.
    А Георгий Борисович по дороге в туалет встретил комендантшу, которая все еще бродила с ведомостью.
    — Извините, что я вас отрываю от общественной работы, но у меня к вам опять интимный вопрос. В библиотеке никогда не существовало потайного хода?
    Надежда Дмитриевна отодвинулась от следователя на то максимальное расстояние, которое допускала ширина коридора. Прежде чем ответить, Надежда Дмитриевна выдержала паузу, а затем заговорила со всей серьезностью:
    — К сожалению, в наш особняк потайного хода не было. А вот у наших друзей, у графов Беловежских-Пущиных, был секретный коридор, который из-под земли вел прямиком в спальню графини. Дело в том, что графиня находилась в связи со своим кузеном. Когда граф уезжал в присутствие, кузен, охваченный страстью, по подземному ходу мчался к графине. Между прочим, туннель Беловежских-Пущиных был использован при строительстве Горьковского радиуса метрополитена от станции Белорусская до станции «Стадион «Динамо»».
    — Премного благодарен! — весело сказал Геор-
    35
    гий Борисович, который понимал, что второй раз получил по заслугам.
    — Пожалуйста! — любезно ответила Надежда Дмитриевна. — Когда у вас возникнут трудные вопросы, вы обращайтесь ко мне запросто, без стеснений.
    И они разошлись, испытывая взаимную симпатию.
    Войдя в туалет, следователь сразу увидел у окна высокого седого человека, одетого в безупречный темный костюм, в белую рубашку и при галстуке бантиком. Элегантность одежды подозрительно контрастировала с небритым лицом.
    — Здравствуйте! — сказал Ячменев, направляясь в кабину.
    Небритый франт пробормотал в ответ что-то невнятное.
    В дверь постучали.
    — Войдите, — сказал Ячменев.
    На пороге туалета возник сияющий Шалыто.
    — Георгий Борисович! — начал он докладывать, глядя в спину следователю. — Разрешите вам передать...
    — Минуточку, не мешайте! — взмолился следователь.
    Шалыто терпеливо ждал.
    — Ну, я вас слушаю! — сказал Ячменев, закончив застегиваться и поворачиваясь к помощнику лицом.
    — Эксперт склеил рукопись! Вот она...
    Человек у окна, поняв, что перед ним работники уголовного розыска, рухнул на колени и закричал фальшивым голосом:
    — Я не убивал!
    Его поведение привело сыщиков в замешательство.

    — Встаньте! — попросил Ячменев. — Здесь холодный пол. Вы схватите ревматизм!
    — Лучше ревматизм, чем тюрьма! — возразил незнакомец, не поднимаясь с каменных плит. — Товарищ следователь, я не убивал! — повторил он жалобно, и при этом лицо его стало того же фаянсового цвета, что и предметы вокруг.
    — Кто вы такой? — спросил Георгий Борисович. В его обширной практике случалось всякое, но еще никто не стоял перед ним на коленях в туалете.
    — Ростовский Кирилл Петрович. Я главный хранитель библиотеки, где произошло убийство.
    — Встаньте, пожалуйста, — еще раз попросил Ячменев, который испытывал чувство неловкости при виде человека, старше себя годами и в такой ненормальной позе.
    — Ни за что! — проявил твердость характера главный хранитель.
    — Может быть, ему так нравится? — заступился за Ростовского сердобольный Шалыто. — Может, у него коленки мягкие...
    В мужской туалет, нисколько этим не смущаясь, заглянула Надежда Дмитриевна и, оценив обстановку, сказала:
    — Вот времена настали! В уборных людей допрашивают! А я вас везде ищу, Кирилл Петрович, вносите десять рублей!
    — На что?
    — На венок! — сказал следователь.
    — У меня сейчас нет! — заволновался Ростовский. — Внесите за меня, Надежда Дмитриевна, я вам верну!
    — Ладно! — смилостивилась старуха. — Распишитесь!
    Не поднимаясь с пола, Ростовский расписался в
    ведомости.
    Когда мужчины остались одни, Шалыто передал рукопись следователю:
    — Это про Ивана Грозного. Про то, что он очень плохой. А мы в школе проходили, что он был хороший!
    — Ваш недостаток, Ваня, — пожурил Ячменев, — что вы еще не забыли то, чему вас учили в школе! Но Шалыто не понял намека следователя:
    — Одним словом, не рукопись, а научная мура! При этих словах Ростовский неожиданно вскочил на ноги:
    — Почему же мура? Я все превосходно обосновал!
    — Разве это писали вы, а не Зубарев? — удивился Ячменев.
    — Сразу видно, что вы человек, далекий от науки! — с укором сказал Ростовский. — Сергей Иванович был слишком занят, чтобы писать научные труды. Мне даже пришлось сделать за него докторскую диссертацию!
    — Не может быть! — вырвалось у Ячменева.
    — Может... — грустно, но убедительно ответил Кирилл Петрович.
    — Пройдемте в библиотеку, — предложил следователь, — поговорим. Здесь неподходящее место.
    — Я боюсь покойников! — поежился Ростовский.
    — Его увезли! — успокоил библиотекаря Шалыто, и все трое направились в бельэтаж.
    — Какие у вас были отношения с убитым? — расспрашивал по дороге Георгий Борисович.
    — Хозяина и раба! — с достоинством раба отвечал Кирилл Петрович.
    — Где вы были вчера вечером, ну, часов в одиннадцать или в двенадцать?
    — Дома! — без запинки отвечал допрашиваемый. — Я рано лег спать.
    38

    Ячменев всегда чувствовал, когда люди врут, и с неприязнью взглянул на Ростовского:
    — У меня к вам еще один вопрос. Скажите, пожалуйста, у покойного здесь, в академии, была, ну, как это лучше выразиться... пассия, что ли?
    Ростовский оживился и сразу приобрел элегантность, а вот Ячменеву это никогда не удавалось. Любой костюм висел на нем мешком.
    — Видите ли, дорогой мой, — затараторил Ростовский так, словно находился в великосветской гостиной, — Сергей Иванович, он был, как мы говорим, большой ходок... Вы знаете это выражение?
    — Допустим! — буркнул Ячменев, который не
    терпел пошлости.
    — Не так давно у нас появилось одно прелестное создание, — с видимой охотой распространялся главный хранитель, — некто Алла Григорьевна. Учительница литературы в средней школе. Готовит у нас диссертацию. Это называется связь науки с производством. Сергей Иванович, как вы понимаете, с удовольствием согласился быть ее научным руководителем. Весьма любопытна тема диссертации: «Свободное время школьника и борьба с ним». Идея заключается в том, чтобы уберечь ребенка от тлетворного влияния улицы и родителей.
    Ячменев внутренне содрогнулся, и они вошли в библиотеку, где Фомин все еще стоял на страже.
    — В библиотеке ничего существенного не произошло! — с сожалением доложил Зиновий.
    Ростовский нервно озирался по сторонам, ему явно было не по себе.
    — Возьмите, пожалуйста, ваш билет в город Минск! — равнодушным голосом предложил Ячменев.
    Ростовский уставился на следователя, пытаясь что-нибудь прочесть в его непроницаемых глазах.
    39
    — Это не мой билет! — пролепетал наконец Кирилл Петрович.
    — Тогда извините! — просто сказал Ячменев. — Вы можете идти. — И опять подумал про себя: «Я опять угадал. Это его билет. Что это со мной сегодня?»
    Ростовский выкатился прочь.
    — Этот Ростовский, — веско заговорил Георгий Борисович, — все время лжет! Он, конечно, не ночевал дома. Во-первых, он небрит, а такие бреются каждое утро! Во-вторых, билет в Минск может принадлежать только ему, я это чувствую! А в-третьих, и это самое главное, он ночевал на Казанском вокзале!
    — Как вы это узнали? — хором вскричали помощники.
    — От Ростовского пахнет Казанским вокзалом! — сказал следователь. Эту сногсшибательную деталь он сообщил без всякой рисовки. — Каждый вокзал пахнет по-своему. Я посвятил этому массу времени. Это мой конек, — продолжал он поэтически. — Казанский пахнет чарджоуской дыней, самаркандскими персиками, алма-атинскими яблоками и мешками. Курский вокзал тоже пахнет фруктами. Но следует различать аромат среднеазиатских и кавказских фруктов. На Курском пахнет виноградом «Изабелла», мандаринами, мимозой и курскими соловьями, — вдохновенно фантазировал Ячменев, — Киевский вокзал, например, заставляет вспомнить о вишне, о нежинских малосольных огурчиках, о деревенском сале и о болгарских помидорах. Тогда как Рижский вокзал напоен ароматом копченой салаки и латвийской селедки!
    — Ну, а Павелецкий? — робко спросил Шалыто, перед которым открылся доселе неведомый мир.
    — Здесь астраханские арбузы и подмосковные грибы. Ведь самые грибные места именно по Павелецкой дороге. Но легче всего определить запах Яро-
    40

    славского вокзала. Он насквозь пропитан молоком. Белорусский же вокзал пахнет сложно: морожеными датскими курами, люстрами из ГДР и польскими яйцами. Ленинградский вокзал — вокзал интеллигентный. Он пахнет искусством и историей. Это очень тонкий, едва уловимый настой.
    — Ну, а Савеловский? — с подвохом спросил Фомин, который знал, что в Москве девять вокзалов.
    — С Савеловским плохо! — сокрушенно признал Ячменев. — Он не имеет специфического запаха. И именно поэтому возник проект о сносе Савеловского вокзала как бесполезного! — следователь закончил монолог о вокзалах, очень довольной сам собой.
    Ревностные помощники молчали, потрясенные замечательным носом своего начальника.
    — Если от этого человека, — пришел в себя Фомин, имея в виду Ростовского, — несет Казанским вокзалом, и к тому же этот человек лжет, значит, он тоже замешан в убийстве!
    — Не торопитесь с выводами! — одернул прыткого Фомина Георгий Борисович.
    Ячменев на секунду задумался, затем направился к выходу и поманил помощников за собой. В коридоре он шепотом отдал Шалыто важное приказание:
    — Возьмите рукопись, положите в библиотеке на стол, потом уйдите, заприте дверь на ключ, а ключ спрячьте в карман. Пока меня не будет, пожалуйста, дежурьте в коридоре и никуда не отлучайтесь!
    — А что делать мне? — ревниво спросил Фомин.
    — Что же делать, Зяма? — растерялся Ячменев. — Я не знаю... Может быть, вы сами найдете себе занятие? У вас ведь есть уже собственный метод.
    — Значит, вы даете мне полную свободу? — обрадовался Фомин, уверенный, что именно он поймает преступника.
    — Полная свобода никогда не приводит к доб-
    41
    ру! — ухмыльнулся следователь. — Я вижу, вы хотите следить за Ростовским. Пожалуйста, тратьте время зря!
    Обретя желанную свободу, Фомин незамедлительно исчез, а Георгий Борисович направился в кабинет Зубарева.
    В кабинете все говорило о незаурядной личности покойного. На шкафу стоял небольшой бюст Зубарева работы известного скульптора. На одной из стен рядом с изображениями выдающихся педагогов висел портрет Зубарева работы известного живописца. А на письменном столе, под стеклом, лежал дружеский шарж Зубарева работы известного карикатуриста. Книжный шкаф был уставлен сочинениями С.И. Зубарева, изданными на разных языках. А в горке красного дерева красовались подарки, полученные Зубаревым из разных стран.
    На старинной тумбочке возле письменного стола Ячменеву бросился в глаза альбом в сафьяновом переплете. Георгий Борисович взял альбом в руки. Здесь на вклеенных фотографиях был запечатлен академик Зубарев в торжественные минуты: академик Зубарев и Чарльз Чаплин, академик Зубарев и наследная принцесса Голландии, академик Зубарев и Жан-Поль Сартр, академик Зубарев и лауреат Нобелевской премии физик Нильс Бор, академик Зубарев и Майя Плисецкая, академик Зубарев и Софи Лорен, академик Зубарев и «бык-рекордсмен Кузька».
    От фотографий внимание Ячменева отвлекли голоса, которые раздались за стенкой.
    — Давайте поглядим наш некролог, Антон Сергеевич! — сказал бархатный баритон.
    — Сейчас я почитаю... — это был голос Антона.
    В детективных романах следователи часто и, разумеется, совершенно случайно подслушивают чужие разговоры. Это просто какой-то рок! На самом
    42

    деле они не хотят подслушивать, это им глубоко противно. Но у них нет иного выхода.
    — Злодейское убийство вырвало из наших рядов... — читал Антон.
    — Минуточку... — перебил бархатный баритон. — Какое убийство? В наши дни академиков не убивают. Они умирают естественной смертью.
    Ячменев уловил в интонации баритона легкую иронию.
    — Давайте напишем, — предложил голос, по которому Ячменев узнал Ростовского, — трагически погиб на научном посту...
    Баритон опять не согласился:
    — Не надо будоражить общественное мнение. Пишите, Кирилл Петрович: наша наука понесла невозвратимую утрату. Скоропостижно скончался... нет-нет... есть лучше... Смерть безжалостно вырвала... вот у Антона Сергеевича было хорошо... из наших рядов... а дальше так — выдающегося ученого академика Зубарева Сергея Ивановича...
    — Он родился, — снова читал Антон, — в 1911 -м году в семье лесничего.
    Хотя Ячменев не видел лица обладателя баритона, он через стенку почувствовал, что тот поморщился.
    — Какой еще лесничий? Где вообще находится лес? — насмешливо перебил баритон.
    — Как где? — не понял Антон. Но Ростовский был подогадливее и подсказал:
    — В деревне!
    — Правильно, Кирилл Петрович, — распоряжался баритон. — Пишите... Родился в таком-то году в бедной крестьянской семье...
    — Откуда вы знаете, что в бедной? — возмутился Антон, который был слишком прямолинеен для такого тонкого дела.
    43
    Как видно, владелец баритона обладал безграничным терпением.
    — Потому что будет более типично — человек из бедной крестьянской семьи вырос до академика. И надо написать, что в детстве он батрачил... что там... еще пас скот...
    — Возил навоз! — вставил Антон.
    — Как вам не стыдно, Антон Сергеевич, в такие минуты думать о навозе!
    — А я не желаю участвовать в составлении этой липы! — и Ячменев услышал, как хлопнула дверь.
    — Не утруждайте себя, Юрий Константинович, я все напишу, как надо! — сказал Ростовский.
    Теперь Ячменев был спокоен, что некролог в надежных руках.
    Вспомнив, что давно не звонил домой, Ячменев набрал номер. Опять подошла жена.
    — Ну, что там у вас происходит?.. Как одевается?.. Сколько нужно времени, чтобы одеться?.. А где мой зять?.. Как у нее?.. Они, между прочим, еще не расписаны! И я не допущу!.. Я не говорю никаких глупостей!
    Ячменев покинул кабинет в расстроенных чувствах.
    Вскоре он ехал в троллейбусе и злился на весь мир. Почему преступники совершают свои злодеяния по ночам? Наверное, они делают это нам назло, чтобы мы не высыпались. Трудно им, что ли, убивать днем, когда солнышко светит, когда настроение хорошее, когда у меня законный рабочий день.
    Затем Ячменев стал думать о вещах, которые не имеют никакого касательства к делу. Так поступают все детективы в современных криминальных романах. В разгар следствия их мысли заняты черт знает чем. Ячменев не составлял исключения. Он думал о будущем человечества: «Скоро начнут строить под-
    44

    водные города, потому что земли не хватает. В Японии, говорят, уже приступили к разработке проектов. В этих городах появятся свои преступники. Искать их будет трудно. Кругом вода, следов не видно. Бедные Шалыто и Фомин, придется их заменить на двух одаренных дельфинов. А как же я сам? И меня заменят на дельфина!.. Интересно, что чувствует дельфин, когда его дочь выходит замуж не за того, за
    кого надо».
    Троллейбус остановился около школы № 1214. Георгий Борисович вынырнул из подводных мыслей и из троллейбуса тоже.
    Спустя несколько минут директор, перепуганный приходом следователя, уже вводил его в 9 класс «Б», где под видом урока литературы пытали поэта.
    Ученики недружно встали.
    — Алла Григорьевна, вы позволите, товарищ Ячменев побудет у вас на уроке! — сказал директор и
    исчез.
    Ячменев нашел свободное место в последнем ряду и с усилием впихнул грузное тело за парту. Парта треснула. Георгий Борисович виновато поднял глаза на педагога и увидел, что ей не до него. У доски разворачивалась серьезная схватка с учеником. На его лице неисправимого уголовника застыло скучающее и презрительное выражение. Поглядев на Аллу, Ячменев сразу понял убитого Зубарева. Хотя Алла схватилась с учеником не на шутку, она не стала от этого
    менее хороша.
    — Я не согласен... — тянул ученик-уголовник.
    — С чем ты не согласен, Борознин? — переспросила учительница.
    — Я со всем не согласен.
    — Как это тебя понять?
    — Извините, но вы все равно не поймете... —
    схамил ученик.
    45
    — Борознин, садись! — сказала Алла, желая прекратить конфликт при постороннем. — Мы с тобой после поговорим!
    — Не сяду! Вы меня при комиссии боитесь спрашивать! — лениво отбрехивался Борознин.
    — Ну, говори! — разрешила учительница тоном, не предвещающим ничего доброго.
    — Татьяна вышла замуж за старика Гремина, — забубнил Борознин, разглядывая потолок. Ячменев поймал себя на том, что тоже поглядел на потолок. — Но продолжала любить Евгения Онегина. Разве это красиво — любить одного, а выходить замуж за другого?
    — Продолжай, продолжай! — Алла покосилась на Ячменева, который слушал с нескрываемым интересом.
    — А когда Евгений наконец-то ее полюбил, — тянул Борознин, — так Татьяна по глупости осталась со стариком. А вот любая девчонка из нашего класса в такой вот ситуации сбежала бы к Онегину, и правильно бы сделала!
    В классе раздался неуместный смех. Это не сдержался Георгий Борисович. Все поглядели на Ячменева, он застеснялся и буркнул:
    — Простите.
    — Вот видишь, — с укором сказала учительница Борознину, — над тобой смеются. Садись!
    — А что вы мне поставите? — так же вяло и сонно спросил непослушный, не трогаясь с места.
    — Тройку! — и Ячменев понял, что Алла не хочет ставить при нем плохую отметку.
    — Это меня устраивает! — Борознин аппетитно зевнул и поплелся на место. Он плюхнулся на скамейку рядом со следователем и сказал ему запросто: — Обрыдло все!
    Было очевидно, что педагог постарается загла-
    46

    дить инцидент и вызовет первого ученика. Так и произошло. Первым учеником оказалась здоровая румяная девушка с внешностью физкультурницы. Статуи таких физкультурниц с веслами украшают наши парки и стадионы.
    Она резко затараторила, а сосед Ячменева прокомментировал:
    — По учебнику шпарит... Слово в слово...
    Первая ученица рапортовала так быстро и так громко, что Ячменев не успевал улавливать смысла, задремал. Изредка до его сознания доносились отдельные фразы:
    — Онегин был оторван от национальной и народной почвы. Растлевающее влияние света еще более удаляло Онегина от народа...
    — Онегин вел типичную для золотой молодежи того времени жизнь — балы, рестораны, прогулки по Невскому, посещение театров. На это ушло у него восемь лет...
    — Онегин опять не понял глубины запросов Татьяны...
    — Пушкин перешел от романтизма к реализму. Даже гениальному Пушкину этот переход дался нелегко...
    Девица перестала передиктовывать учебник, и Ячменев сразу проснулся.
    — Молодец, Сурдинкина, садись! — Алла победоносно взглянула на Ячменева и уничтожающе на Борознина.
    Ячменев испуганно огляделся по сторонам, — не заметил ли кто-нибудь, что он вздремнул? Хотя в классе было полно учащихся, Ячменев увидел, что на самом деле отсутствовали все.
    — Запишите темы домашних сочинений! — и педагог стала оглашать: — Первое. Почему Онегин не достоин Татьяны? Второе. Что было бы с романом
    47
    «Евгений Онегин», если бы в нем не было образа Татьяны?
    Народ безмолвствовал. Всем было, как говорится, до лампочки.
    Прозвенел звонок. Класс мгновенно опустел.
    Ячменев остался наедине с учительницей. Он понял, что на уроке не обнаружил ничего преступного кроме качества преподавания. Он выдернул себя из парты и направился к Алле:
    — Мне нужно с вами поговорить! Учительница расценила его слова по-своему и начала оправдываться:
    — Вы, пожалуйста, не обращайте внимания на Борознина. Анатолий трудный мальчик. Он неисправим. У него по каждому поводу есть собственное мнение.
    Ячменев предпочел не ввязываться в бесполезный спор и молча предъявил служебное удостоверение.
    Алла расхохоталась:
    — А я-то Сурдинкину вызывала, думала, вы из гороно!
    — Благородная у вас профессия, — приступил издалека Ячменев, — воспитываете новое поколение...
    Но Аллу нельзя было взять голыми руками.
    — Что-нибудь случилось?
    — Ничего страшного! — уклонился от ответа Ячменев и поглядел на Аллу рентгеновским взглядом, то есть просматривая ее насквозь. Она только лишь усмехнулась.
    — Я догадываюсь, что под этим взглядом теряли самообладание многие преступники, но на меня ваш взгляд не действует. Мужчины смотрят на меня и похлеще!
    48

  10. #10

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    — Я их понимаю! — любезно сказал Ячменев, который разбирался в женской красоте.
    — Все-таки признайтесь, товарищ следователь,
    зачем вы пришли?
    — Признаваться должен не я! — мягко возразил Ячменев. — Вчера вечером вы были в Академии школьных наук?
    — Допустим, была. А что случилось?
    — Пустяки... Кто там был кроме вас?
    — Допустим, Сергей Иванович и Антон.
    — Между вами тремя что-то произошло, ссора,
    например?
    — Допустим, произошло. Что из этого?
    — Скажите, Алла Григорьевна, — вдруг спросил Ячменев, очевидно, это его всерьез мучило, — что было бы с романом «Евгений Онегин», если бы в нем
    не было Татьяны?
    — Не задавайте дурацких вопросов! — нервно
    вскрикнула Алла.
    — Если бы не было образа Татьяны, получился бы, наверно, другой роман... — медленно рассуждал Ячменев, чем-то становясь похожим на плохого ученика Анатолия Борознина.
    — Не я же придумываю глупые темы для сочинений, — стала оправдываться Алла. — Мне их присылают из школоно, а им их присылают из Академии школьных наук. Эту тему, кстати, придумал сам Сергей Иванович.
    Любой следователь подверг бы Аллу допросу с пристрастием, пытаясь выяснить, что за ссора произошла вчера вечером, не влюблен ли Антон Варламов в Аллу, которая столь непозволительно хороша, и не убил ли Антон Зубарева просто из ревности?
    Но вместо всего этого Ячменев достал из кармана камею и протянул учительнице.
    — Где вы ее нашли? — деланно изумилась Алла.
    49
    Ячменев мысленно поздравил себе с очередной победой.
    — Возле убитого Сергея Ивановича Зубарева. Зачем же вы спрашивали меня, что случилось в академии, когда вы все отлично знали?..
    — Антон его не убивал! — воскликнула Алла. — Они поссорились раньше. Еще вечером. А когда мы с Антоном зашли в библиотеку в полночь, Антон вдруг заметил мертвого Зубарева. Мы закричали и убежали.
    Ячменев не прислушивался к тому, что именно говорит Алла. Он слушал, как она говорит. Ее голос по тембру напоминал тот женский голос, который сегодня ночью просил убрать труп.
    Но Ячменев не дал воли подозрениям. Он никогда не спешил. Он выдумал пословицу: «Семь раз проверь, один раз арестуй!»
    Ячменев поднял на Аллу глаза, увидел, что Алла, разволновавшись, стала еще прекрасней, и понял, что нужно немедленно исчезать. Иначе он влюбится в нее при исполнении служебных обязанностей, а это категорически запрещено уставом.
    И Ячменев позорно сбежал с поля брани, то есть из школы № 1214. Если Фомин никогда не ел на работе, Ячменев на работе никогда не влюблялся.
    В отличие от Ячменева, Фомин подозревал всех. Он знал пословицу, выдуманную Ячменевым, и перефразировал ее на свой лад: «Лучше семерых арестуй, чем одного упусти!»
    Предоставленный сам себе, голодный Фомин неусыпно следил за Кириллом Петровичем Ростовским. В интуиции Фомин не уступал Ячменеву. Когда Ростовский, закончив некролог, побежал вниз по лестнице, Зиновий сразу догадался, что главный хранитель будет звонить жене из ближайшего телефона-автомата, чтобы избежать ненужных свидете-
    50

    лей. Фомин опередил Ростовского и взобрался на крышу телефонной будки. Он правильно рассчитал, что в состоянии крайнего возбуждения Ростовский не обратит внимания на такую мелочь, как сыщик на крыше. Правда, Фомин не расслышал ни одного слова из того, что говорил Ростовский, но это еще больше укрепило подозрения Зиновия.
    Когда Кирилл Петрович вышел за улицу и зашагал прочь от Академии школьных наук, Фомин спрыгнул с крыши и пристроился Ростовскому в хвост. Фомин следовал за библиотекарем шаг в шаг, дышал ему в затылок и мечтал. Он мечтал о том, чтобы именно Кирилл Петрович Ростовский, а не кто иной, прикончил Зубарева. Тогда бы лавры раскрытия преступления достались ему — Фомину, а не Георгию Борисовичу.
    Вскоре Зиновий сообразил, что Ростовский спешит домой. Предусмотрительный Фомин заранее запасся адресом хранителя библиотеки. Он обогнал его, поднялся на четвертый этаж и позвонил к нему в
    квартиру.
    Дверь отворила жена Ростовского. Разглядывать ее Зиновию было некогда. Где-то на лестнице уже раздавалось сопение Кирилла Петровича.
    — Мосгаз! — Фомин пустил в ход один из своих штампов. Магическое слово подействовало, и его впустили на кухню.
    — Хорошо, что у вас четырехконфорочная плита! — обрадовался Зиновий.
    — Почему? — не поняла жена Ростовского.
    — В двухконфорочную я бы не влез! — объяснил Фомин и нырнул в духовку. Целиком он, правда, в ней не поместился, но головы его видно не было.
    Жена Ростовского с изумлением посмотрела на то, что торчало из духовки, и сказала восторженно:
    51
    — Никогда еще не видела такого добросовестного мастера!
    — В нашей конторе иначе нельзя! — донесся из духовки голос Фомина.
    Тут послышался звук открываемого замка, и Ростовский вошел в квартиру.
    В это же самое время Ячменев, возвращаясь в Академию школьных наук, обратил внимание, что неподалеку от академии расположился магазин «Спортивные товары». Ячменев подумал, что нехорошо придти во дворец бракосочетания и не сделать подарок зятю.
    Покупая теннисную ракетку, Ячменев, как бы невзначай, спросил у продавщицы, не приобретал ли кто-нибудь вчера железные предметы вроде ядра, молота, диска или гантелей? Продавщица вспомнила, что, действительно, вчера перед самым закрытием взволнованный молодой человек купил гантели и произнес при этом загадочную фразу:
    — Если такой штукой дать по голове — головы не будет!
    По описанию внешности покупателя Георгий Борисович распознал Антона.
    Следователь взял ракетку и направился к выходу. А, может быть, эта ракетка была только предлогом для захода в магазин. Ведь следователи никого не посвящают в свои планы, порою даже самих себя.
    За время отсутствия Ячменева вестибюль академии преобразился. Теперь в центре его висел огромный портрет в траурной рамке, а под ним высилась гора цветов. Георгий Борисович поднялся на второй этаж, взял у Ивана Шалыто ключ, отпер дверь и вошел в библиотеку.
    РУКОПИСЬ СНОВА БЫЛА РАЗОРВАНА!
    Теперь паркет был усыпан не только осколками фарфора, но и обрывками бумаги.
    52

    — Сюда никто не заходил! — стал оправдываться Шалыто. Он был ошеломлен случившимся.
    — Я никуда не отлучался из коридора! — продолжал нервничать помощник. — Я только сбегал вниз и купил в буфете булочку с кремом. Я отсутствовал ровно две с половиной минуты. Но ключ был у меня с собой.
    — Надо узнать, — посоветовал Георгий Борисович, — не подходят ли к библиотечной двери другие
    ключи?
    Детективы отправились на поиск и вскоре выяснили, что годится только один ключ — от чердака.
    — Давайте проведем следственный эксперимент! — предложил Шалыто. — Вы засечете время, а я возьму ключ от чердака, быстро промчусь к библиотеке, отопру дверь, порву какую-нибудь бумагу и снова запру дверь. Интересно, можно ли уложиться в две с половиной минуты?
    — Я допускаю, что можно! — сказал Ячменев. — Тем более незачем бежать от чердака. Можно спрятаться где-то неподалеку и ждать, пока вы пойдете за булочкой с кремом. Булочка-то хоть была свежей?
    — Булочка была вкусная... — ответил Шалыто, сдерживая слезы.
    — Значит, им нужно уничтожить рукопись про Ивана Грозного! — вслух размышлял Ячменев. — Они делают это второй раз... Почему они рвут ее, а не уносят с собой?
    — Это как раз понятно! — сказал Ваня. — Убийцы хотят отвлечь наше внимание и повести нас по ложному пути. Чтобы мы думали, будто все дело в рукописи.
    Следователь достал из кармана пятнадцать копеек и отослал Шалыто, чтоб он не мешал ему своими рассуждениями.
    53
    — Будьте добры, Ваня, сбегайте, пожалуйста, в буфет и принесите мне тоже булочку с кремом!
    Пока Шалыто выполнял задание, Ячменев думал.
    С ним это случалось. Он не решался войти в библиотеку. Ему не нравилось, когда рядом с головой падают вазы.
    О чем думал следователь — секрет. А выдавать секреты некрасиво.
    Когда Шалыто вернулся с булочкой, Ячменев недовольно пробурчал:
    — Ну, вот. Мало у нас работы, так теперь придется еще искать проклятые гантели, которые Антону вздумалось купить именно вчера.
    — Вы думаете, что Антон убил Зубарева гантелями? — ахнул Шалыто.
    — В этом я не уверен. Но все-таки, Ваня, поищите! Шалыто преисполнился важности.
    — Скоро будет обеденный перерыв, и Антон уйдет в буфет. Это, конечно, не очень порядочно, но я пороюсь в его рабочем кабинете. Если там гантелей не окажется, я обшарю помойку, может быть, он их после убийства выкинул. Если там тоже нету, надо будет вызвать водолазов и прочесать дно Москвы-реки. Преступники обожают выбрасывать в реку то, чем они убивают.
    — У вас большое будущее! — с сарказмом сказал следователь. — Ваня! — внезапно остановил он помощника, который уже удалялся по коридору, — дайте мне, пожалуйста, ваш пистолет!
    Дело в том, что Ячменев обычно не носил при себе оружия. Ячменев так же не боялся преступников, как преступники боялась его.
    Положив пистолет в задний карман брюк, Георгий Борисович приоткрыл дверь и нерешительно протиснулся в библиотеку.
    54

    Там все оставалось по-прежнему. Ячменев осторожно присел на корточки и, посматривая по сторонам, начал собирать обрывки рукописи.
    И в это время в библиотеке, где вроде бы кроме Ячменева никого не было, раздалось внятное, негромкое, но жуткое:
    — Хи-хи-хи!
    Ужас мгновенно поднял следователя на ноги.
    Размахивая пистолетом, Георгий Борисович стал описывать вдоль стен эксцентрические круги, надеясь убить пересмешника.
    — Выходи! Стрелять буду! — кричал Ячменев.
    Однако никто не появлялся. Наверное, не хотел, чтобы в него стреляли.
    С неожиданной для его грузного тела скоростью Ячменев метнулся к двери и рванул ее на себя.
    За дверью стоял представительный мужчина выше среднего роста и выше средней упитанности. У него был огромный лоб, потому что волосы отступили назад на заранее приготовленные позиции. Мужчина близоруко щурился, но, разглядев следователя, который вращал смертоносным оружием, совершил естественную попытку пуститься наутек. Ячменев успел схватить его за руку и втащил в библиотеку:
    — Ваша фамилия?
    — Спрячьте оружие, здесь вам не полигон! — возмутился неизвестный. — Выпустите мою руку! Как вы себя ведете? Кто вы такой?
    — Я следователь! — По бархатному баритону Ячменев узнал Юрия Константиновича.
    — Предъявите документы! — начальственно высказалась руководящая педагогическая фигура.
    Ячменев почему-то не уважал тех, кто доверяет документам. Он предпочитал доверять людям. Он слыл крупным физиономистом и знатоком души. Коллеги Ячменева знали, что он не просит преступ-
    55
    ников предъявлять характеристики с места работы. Ячменев любил повторять, что исправные документы и безупречные анкетные данные не являются гарантией порядочности.
    Георгий Борисович достал из внутреннего кармана служебное удостоверение и показал мужчине, которого подозревал в хихиканье. Правда, на девяносто девять процентов Георгий Борисович был уверен, что вовсе не этот человек нагло посмеивался за дверью.
    Юрий Константинович брезгливо взял удостоверение и попытался прочесть, что в нем написано. Но видно было, что он не привык читать без очков.
    — Я вам помогу! — вкрадчиво сказал Георгий Борисович. — Вот ваши очки, которые вы забыли возле трупа... Если не ошибаюсь, вы Юрий Константинович Кузнецов?
    — Да, — с достоинством ответил Кузнецов, — я доктор школьных наук, я — первый заместитель убитого, я — большой ученый!
    Ячменев насмешливо поклонился:
    — А я великий следователь — Георгий Борисович Ячменев.
    Это подействовало. Кузнецов посмотрел на него, как на равного, и заговорил человеческим голосом:
    — Видите ли, Георгий Борисович, крупным мыслителям свойственно быть рассеянными. Этот литературный штамп прочно перекочевал в жизнь. Не будешь рассеянный, не будут держать за ученого. Вот я и теряю очки в самых неподходящих местах.
    — Извините, пожалуйста, — продолжал ехидничать Ячменев, жестом приглашая титана науки сесть, — что вы делали в библиотеке, уважаемый Юрий Константинович, прошедшей ночью перед тем как потерять очки?
    56

    Кузнецов вальяжно расселся в кресле, в котором накануне закончил жизненный путь академик.
    — Вчера, — начал распространяться Юрий Константинович, — мне пришла в голову яркая, талантливая концепция. Со мной это часто бывает. Я поделился идеей с друзьями, которые специально приходят ко мне домой слушать мои сочинения. Поверьте, они были потрясены. Они плакали. Я понял, что потомки не простят мне, если я не запишу эту гениальную гипотезу. Это, конечно, шутка, — обаятельно улыбнулся Кузнецов. — Но в каждой шутке есть доля истины. Итак, мне понадобились кое-какие библиографические материалы, которые хранятся в нашей библиотеке. Почитатели моего дарования проводили меня до дверей академии. Я распрощался с ними, поднялся по лестнице, вошел в библиотеку и увидел убитого незабвенного Сергея Ивановича!
    — Что это была за концепция? — Ячменеву явно хотелось приобщиться к научному творчеству.
    — Смерть Сергея Ивановича, — стал сокрушаться Кузнецов, — настолько все во мне перевернула, — я сильно его любил, это естественно, ведь он был как бы духовным отцом моим, — что я начисто забыл свою уникальную концепцию. Этого убийце я никогда не прощу!
    — Но вы можете узнать ее содержание у ваших почитателей! — подсказал Ячменев. Кузнецов просиял:
    — Это грандиозно! Мне подобный примитивный ход ни за что не пришел бы на ум. Меня всегда посещает что-то экстраординарное! Спасибо вам за услугу, Георгий Борисович!
    — Услуга за услугу, Юрий Константинович. Похихикайте, пожалуйста!
    — Что? — Кузнецов не ожидал ничего подобного!
    — Ну, сделайте так — хи-хи...
    57
    — Пожалуйста! — Юрий Константинович пожал плечами. — Хи-хи...
    Его хихиканье явно расстроило Ячменева.
    — Вы, Юрий Константинович, сделали это совсем не так, как мне бы хотелось!
    — Что здесь, собственно говоря, происходит? — озадаченно спросил ученый.
    — Мне надо переступить грань реального, — туманно заговорил Ячменев. Когда следователи говорят туманно, они имеют в виду самое главное. — Надо поверить в то, во что ни один нормальный человек не поверит!
    — Вы, наверно, устали! — снисходительно заметил допрашиваемый. — Хотите, я покажу вас своему приятелю, он очень хороший невропатолог. Если я попрошу, он вас примет...
    — Вы его попросите! — согласился Георгий Борисович, чувствуя, что показаться невропатологу уже пора.
    — Разрешите войти? — в дверь просунулась энергичная голова Зиновия Фомина, который вернулся с оперативного дела, а конкретно, из духовки Ростовского.
    — Одну минуту, я занят! — Ячменеву было не до помощника.
    — Но я нашел убийцу! — воскликнул Зиновий в полной уверенности, что следователь прижмет его к груди и расцелует. Но шеф оказался не на высоте.
    — Прекрасно! — сказал Ячменев, не реагируя на помощника. — Тогда тем более обождите!
    Фомин не ушел. Он присел возле двери с видом собаки, которую незаслуженно обидел хозяин. На Фомина нельзя было глядеть без боли в сердце.
    — Может быть, вы его выслушаете? — вмешался Кузнецов. — Все-таки он говорит, что нашел убийцу!
    58

    — Мало ли кто кого нашел! — сказал безжалостный Ячменев.
    Но продолжить разговор с Кузнецовым Георгию Борисовичу все равно не удалось. В библиотеку влетел Антон в сильно растрепанных чувствах.
    — Юрий Константинович, вы здесь? Я хочу вам сказать, что протестую самым решительным образом! И не только я!
    — Что случилось, Антон Сергеевич? — Кузнецов не любил шума. — Вы успокойтесь, сядьте!
    — Ну, некролог, ладно... — митинговал Антон. — Хотя и это было уже слишком. Но вы же на этом не остановились! Вы заказали передачу по телевидению, связались с кинохроникой, вы создаете комиссию по творческому наследию этого...
    — Антон Сергеевич, нехорошо! — вовремя перебил его Кузнецов.
    — Вы ходатайствуете о присвоении какой-то школе имени Зубарева и даже наш милый переулок хотите назвать Зубаревским! Но вы ведь ученый, Юрий Константинович, вы-то знаете подлинную цену этому авантюристу!
    — Антон Сергеевич! — покачал головой Кузнецов и виновато поглядел на следователя.
    — Кстати, — вмешался Ячменев, — Антон Сергеевич, а где гантели, которые вы вчера купили?
    — Я их вчера же забыл в метро! — отмахнулся Антон и снова перешел в атаку. — Да, кандидатская диссертация была у Зубарева талантливая, я ее читал, ну, просто прекрасная диссертация, он мог, без сомнения, вырасти в крупного ученого, но предпочел стать конъюнктурщиком, пускать пыль в глаза, он пролез в обойму, начал везде представительствовать, а какое имел он право говорить от имени нашей науки?
    — В ваших рассуждениях, Антон Сергеевич, —
    59
    мягко прервал Кузнецов, — есть некоторая доля истины. Конечно, Сергей Иванович не совсем соответствовал той высоте, на которую его взнесла волна. Но для будущего нашей Академии школьных наук очень важно поднять значение Зубарева. Все равно ведь его уже нет...
    — Для будущего нашей академии самое важное — правда! И так рассуждает большинство сотрудников! — с горечью произнес Антон и, махнув рукой, вышел из библиотеки.
    — Простите, пожалуйста, товарищ следователь! — повинился Кузнецов. — Антон человек молодой, горячий, необузданный, но в нем много хорошего. Лично мне глубоко симпатична его принципиальность!
    Когда корифей школьных наук степенно удалился, Ячменев сказал Фомину с некоторой досадой:
    — Ваша энергия, Зяма, меня доконает! Докладывайте!
    — Вот вы относитесь ко мне иронически, — приступил к докладу Фомин, расценивая поведение следователя как элементарную зависть, — а мой Ростовский был в библиотеке прошлой ночью! Я сам слышал, как он говорил об этом жене.
    — Ну и что? — спросил Ячменев.
    — Значит, он убил!
    — Это он тоже говорил жене?
    — Нет, этого он, к сожалению, не говорил. Он сказал, что зашел в библиотеку, увидел покойника, испугался и убежал, действительно, на Казанский вокзал.
    — А вы выяснили, почему он не ночевал дома?
    — Его жена выгнала! — сообщил дотошный Фомин. — За то, что он проиграл зарплату на бегах. Раз он на бегах играет, он человек азартный, и убить кого-то ему пара пустяков!
    — Я склоняюсь перед вашей железной логикой!
    60

    — Значит, я могу просить у прокурора постановление на арест Ростовского? — обрадовался Зиновий.
    — Нет! — охладил его пыл Георгий Борисович. — Потому что вы находитесь сейчас в состоянии азарта, а, как вы сами недавно заметили, — это очень опасно!
    В библиотеку, потупив глаза, вошел Шалыто:
    — Не сердитесь на меня, Георгий Борисович, но этих гантелей нигде нет — ни в кабинете, ни на помойке! Можно, я схожу в баню, а то я весь испачкался.
    — Чистоплотность в нашей работе — это самое главное! — назидательно сказал следователь, и помощник ушел мыться.
    В дни розыска у Ячменева особенно остро были развиты чувства. В эти дни его внимание привлекало все, что привлекает внимание, и даже то, что внимания не привлекает. Георгий Борисович заметил, что копия с картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына» до сих пор висит криво.
    — Давайте поправим картину, Зиновий! — попросил Ячменев. — Самое главное в нашей работе — это порядок!
    — Но какое значение для следствия имеет то, что картина висит криво? — воспротивился Фомин.
    — Самое главное в нашей работе, — веселился следователь, продолжая сыпать афоризмами, — не проходить мимо того, что не имеет никакого отношения к следствию!
    Фомин послушался, и вдвоем они водворили картину на прежнее место.
    — Что мне теперь прикажете делать? — спросил Фомин вызывающе. Ему не терпелось арестовать
    Ростовского.
    Но следователь попытался направить энергию подчиненного в другое русло.
    — Соберите обрывки рукописи и слетайте к эксперту, чтобы он их опять склеил!
    Уже на выходе разочарованный Зиновий демонстративно хлопнул дверью, чего он в обычном состоянии не делал.
    Тотчас за спиной следователя раздался легкий сухой треск. Ячменев порывисто обернулся и увидел, что портрет Екатерины Великой висит на стене вниз головой и покачивается.
    Любой детектив на месте Ячменева, конечно, решил бы, что портрет сорвался с гвоздя потому, что Фомин сильно хлопнул дверью. Но у Георгия Борисовича имелись теперь на этот счет кое-какие сомнения. Пока он держал их при себе. Ячменев приблизился к портрету и вернул его в исходное положение. На потемневшем холсте была изображена русская императрица в расцвете царственной красоты. Ее немигающие глаза, написанные виртуозной кистью неизвестного мастера, с вожделением смотрели на Ячменева. Ему стало неловко, он застеснялся и поспешно ретировался из библиотеки, не забыв запереть ее на ключ.
    Георгий Борисович спустился по лестнице в вестибюль и постучал в каморку комендантши.
    — Войдите, — оторвалась от чтения комендантша. Следователь вошел с виноватым видом:
    — Извините, Надежда Дмитриевна, у меня к вам опять деликатный вопрос!
    — Я готова ко всему! — бодро ответила старуха.
    — Скажите, пожалуйста, с этим домом не связана какая-нибудь старинная легенда?
    — Связана! — не моргнув глазом сказала бывшая дворянка. — Мой пра-пра-прадед был триста восемнадцатым любовником Екатерины Второй!
    Надежда Дмитриевна не заметила, что следователь несколько изменился в лице.
    62

    — Предание гласит, — увлеченно продолжала хулиганка-старуха, — что Екатерина подарила этот дом моему пра-пра-прадеду за то, что он был хорош в любви. Может быть, вы и не знаете, но императрица жила в Петербурге. Когда она бывала в Москве, то тайно, чтобы не узнали 317 остальных фаворитов, она приезжала на свидание в этот особняк. Утром пра-пра-прадед подсаживал ее в карету. Екатерина возвращалась во дворец вершить государственные дела. Кстати, ее портрет, который висит в библиотеке, писал крепостной художник моего предка...
    — Достаточно! Спасибо! — остановил ее Ячменев и, подхватив насмешливую интонацию, улыбнулся: — Теперь мне остается вызвать на допрос Екатерину и проверить — правда ли то, что вы рассказываете?
    — Не забудьте передать ее величеству, — попросила Надежда Дмитриевна, — мой верноподданней-ший привет!
    — Разумеется, не забуду! — клятвенно пообещал Ячменев.
    Они расстались почти друзьями.
    Ячменев взглянул на часы и с ужасом обнаружил, что уже четверть четвертого. Он выбежал в переулок и замахал руками, надеясь остановить машину. Такси, конечно, не было. Наконец какой-то водитель подбросил следователя по уголовным делам ко Дворцу бракосочетаний на казенной машине. Это обошлось Ячменеву в один рубль.
    Георгий Борисович, как он и предполагал, приехал последним. Но ему повезло — все еще толпились в фойе, то есть церемония еще не начиналась. Ячменев увидел дочь в белом венчальном платье, пошел ей навстречу. Сердце защемило, на глаза навернулись слезы. Он подумал о том, что не к чему было за-
    63
    ниматься сегодня этим расследованием, что теннисную ракетку он позабыл в библиотеке, что он не успел заехать домой переодеться и не купил цветов, и что парадный костюм и цветы — все это чепуха, главное, что Аня счастлива. Он подошел к ней и расцеловал, жениха расцеловал тоже, поверил, что он прекрасный парень, и полюбил его, как сына. Тут заиграла торжественная музыка. Все, как дети, разбились на пары. Ячменев медленно шел под руку с женой, перед ними шествовали молодые, и в Ячменеве тоже пела музыка. Он поцеловал жену и пробормотал ей что-то о том, как хорошо...
    А когда приятная немолодая женщина начала поздравлять новобрачных, Ячменев, не сказав никому ни слова, повернулся и молча зашагал к выходу.
    Дело в том, что именно в этот неподходящий момент он понял, кто совершил убийство!
    В академии следователя дожидался Фомин, который вручил ему отреставрированную рукопись.
    — А теперь, Зиновий, — провозгласил Ячменев, — я даю вам особое поручение, которое потребует от вас полного напряжения сил. Пойдите в исторический архив, перелистайте его и проверьте — нет ли там дарственной императрицы Екатерины Второй на особняк, в котором мы с вами находимся...
    Больше Зиновий Фомин на страницах повести не появится! Поиск исторического документа окажется настолько сложным, что Фомин безвылазно просидит в архиве два года. За этот короткий для истории отрезок времени Зиновий Петрович станет крупнейшим специалистом по екатерининской эпохе, бросит уголовный розыск, защитит кандидатскую диссертацию и поступит на службу в Академию школьных наук. Он все-таки разыщет дарственную

    Екатерины на особняк и напишет достоверную повесть об истории дома № 18 по Зубаревскому переулку. В этой повести он вспомнит грехи молодости и подробно опишет, как Ячменев не смог разыскать убийц Сергея Ивановича Зубарева.
    Избавившись от Фомина, Ячменев решил, наконец, прочесть пресловутую рукопись. Он не нашел ничего лучшего, как уединиться для этого в библиотеке. Это легкомыслие ему дорого обошлось. Он бесследно исчез. Его нигде не было видно. Его как ветром сдуло, как языком слизало, он как в воду канул, как сквозь землю провалился.
    Куда же девался Ячменев? Жив ли он? Все это покрылось мраком неизвестности...
    ...Затем прошло сорок страниц. Этих страниц в повести нет. Они вычеркнуты из нее мудрой рукой редактора. Редактор веско разъяснил авторам, что эти сорок страниц тормозят действие и никому, кроме самих авторов, неинтересны!
    На этих сорока страницах вкратце происходило
    вот что.
    Первое: Ячменев так и не нашелся. Правда, его никто и не искал. Фомин был в архиве, Шалыто — в бане.
    Второе: Антон и Алла встретились в библиотеке. Антон кипятился и поносил Зубарева последними словами. Алла успокаивала любимого поцелуями.
    Третье: о Ячменеве не было ни слуху ни духу.
    Четвертое: вдова Зубарева сдавала в ремонт импортный электрический утюг.
    Через сорок вычеркнутых страниц в библиотеку вернулся из бани розовый Шалыто. В руке он держал импортный электрический утюг, который совсем еще недавно принадлежал вдове.

    65

    64
    В библиотеке никого не было.
    Шалыто встревожился и начал искать следователя.
    Шалыто искал долго. Он залез на крышу и спустился в подвал, он заглядывал в кабинеты, всех расспрашивал, но никто не видел Ячменева. Затем он вернулся в библиотеку и безутешно заплакал, прислонившись плечом к картине «Иван Грозный убивает своего сына».
    Шалыто хотел было позвонить в угрозыск и попросить их поискать гражданина Ячменева Георгия Борисовича, но вовремя вспомнил, что он сам там служит. -
    Вдруг за картиной, в узком и пыльном пространстве между стеной и обратной стороной холста, Шалыто обнаружил начальника: Ячменев лежал, связанный по рукам и ногам, а изо рта шефа торчал кляп!
    Горе надломило Ивана Шалыто. Он знал, что Ячменев не тот человек, чтобы сдаться в плен живым. Совершенно ясно, что Георгия Борисовича сначала убили, а потом уже связали. Иван хотел произнести надгробную речь, но не было слушателей.
    От обморока Шалыто спасла наблюдательность, которой он заслуженно славился. Он заметил, что дорогой покойник слегка шевелит ногой.
    — Ура! — заорал Ваня, отбросил утюг в сторону и стал вынимать Георгия Борисовича из-за картины. Ячменев оказался тяжел, и Шалыто чуть не уронил его на пол. Помощник с трудом дотащил следователя до кресла, усадил и снял с Ячменева путы. Кляп изо рта вынул сам следователь, когда у него освободились руки.
    — Что случилось? — спросил Шалыто с любопытством и сочувствием.
    — Никогда не спите на работе! — скорбно сказал
    66

    Ячменев, едва ворочая языком. — Вот я заснул над этой нудной рукописью, а они подкрались ко мне и, прежде чем я открыл глаза, связали мне руки и ноги, заткнули мне рот этой самой рукописью и засунули меня за картину. Разглядеть их я не сумел. Вечер. Темно. А они потушили свет.
    — Но вы знаете, кто они? — затаил дыхание Шалыто.
    — Знаю, — ответил Ячменев. Его взгляд остановился на акварели Кузьмина к роману Пушкина «Евгений Онегин». На этой акварели прежде был изображен Онегин на берегу Невы. Пейзаж остался, Онегин исчез!
    Затравленный взгляд Ячменева привел его к старинной гравюре Санкт-Петербурга. Там на фоне Михайловского дворца... появился Евгений Онегин, которого раньше на этой гравюре не было вовсе. Как он туда попал?..
    — Ваня! — заговорил следователь, приходя в себя. — Я даю вам сейчас важное поручение. Оно потребует от вас мобилизации всех сил. Пойдите в литературный архив, перелистайте его и установите — любил ли Онегин гулять у Михайловского дворца...
    Когда Шалыто уже собрался уходить, следователь задержал его.
    — Что это за утюг?
    — Я совсем забыл, — стал объяснять Шалыто, обрадовавшись, что следователь сам обратил внимание на добытую им улику, — по дороге в баню я увидел, что вдова Зубарева сдает в ремонт электрический утюг. Мне это показалось подозрительным. Я конфисковал утюг и отнес эксперту. Пока я мылся, эксперт обнаружил на нем следы крови убитого.
    67
    Вдова, наверно, из ревности ударила мужа утюгом и убила его.
    — Идите в архив!.. — послал его следователь.
    И Шалытоушел...
    Так же, как и Фомин, он не появится больше на страницах повести. Два года проведет он в стенах архива, установит, что Евгений, на самом деле, любил гулять у Михайловского дворца, станет крупнейшим специалистом по Онегину, защитит диссертацию и поступит на работу в Академию школьных наук.
    Дело об убийстве в библиотеке обойдется Ячме-неву потерей двух помощников. Ячменева утешит лишь мысль о том, что эти светлые умы, работая рука об руку, двигают вперед школьную науку.
    После безвозвратного ухода Шалыто Ячменев в последний раз проверил свои логические выводы. Со стороны может показаться, что в действиях Георгия Борисовича отсутствовала какая бы то ни было логика, но это лишь на поверхностный взгляд. На самом деле, Ячменевым руководили безошибочное чутье, знание человеческой психологии, умение поставить себя на место как жертвы, так и убийцы. И вообще умение поставить себя на место.
    Любой следователь прежде всего обратил бы внимание на то, что несколько сотрудников академии побывали в библиотеке прошлой страшной ночью. Но Ячменева это не смутило. Опыт убеждал его, что на месте преступления всегда оказываются застигнутыми врасплох невиновные, а преступники на место преступления не заходят. Им там делать нечего.
    Любой следователь мог бы сделать умозаключение, что убили Зубарева дружным коллективом. Но Ячменев знал, что коллектив никогда не убивает фи-
    68

    зически. Если надо убить, то коллектив делает это медленно, изо дня в день.
    Отказавшись от версии коллективного убийства, любой следователь мог бы заподозрить каждого сотрудника академии в отдельности.
    Например, Антон. Он просто просился за решетку. Ведь у него были все основания уничтожить Зубарева. Они ненавидели друг друга, Антон был новатор, Зубарев — консерватор. Как и положено, они любили одну и ту же женщину. В день убийства Антон купил гантели, а потом якобы потерял их в метро.
    Но Ячменев понимал, что улики против Антона чересчур очевидны и именно поэтому никуда не годятся.
    Любой следователь мог бы привлечь Аллу, поскольку неизвестно, при каких обстоятельствах Алла забыла возле трупа брошку. Может, она убила Зубарева в порядке самообороны?
    Но Ячменев испытывал к Алле если не влечение, то, во всяком случае, симпатию, а к преступникам Георгий Борисович не испытывал симпатий.
    Любой следователь мог бы обвинить в убийстве большого ученого Юрия Константиновича Кузнецова. К этому были все основания. Кузнецов был заместителем Зубарева и метил на его место.
    Но Ячменев знал, что в наши дни заместители не убивают своих начальников, а действуют иными, более сложными методами.
    После истории с утюгом свобода вдовы повисла бы на волоске, но только при другом следователе. Ячменев же легко догадался, что Зубарев, пока еще был жив, брился безопасной бритвой, порезался, капля крови попала на рубашку, ее плохо постирали,
    69и, когда рубашку гладили, кровь перешла на утюг, где ее и обнаружил эксперт. Все это очень просто.
    Любой следователь, если бы он пожелал, мог изолировать от общества Кирилла Петровича Ростовского. Во-первых, он главный хранитель библиотеки и отвечает за то, что в ней происходит. Во-вторых, Ростовский, в отличие от сослуживцев, все время врал и не мог толком объяснить, зачем приходил в библиотеку в ночь убийства.
    Но Ячменев знал, что у Ростовского в 49-м томе Большой Советской Энциклопедии лежит заначка. Так называются деньги, которое мужья утаивают от бдительных жен. Кроме того, Ростовский не должен отвечать за то, что происходит во вверенной ему библиотеке. Если все руководители станут отвечать за то, что делается в их учреждениях, это добром не кончится.
    Оставалась старуха-комендантша со своим сомнительным происхождением и сомнительными связями. Одного этого было достаточно, чтобы возбудить против нее дело. Кроме того, Зубарев был убит между одиннадцатью и двенадцатью ночи, а старуха позвонила в милицию только в четыре часа утра. Правда, остальные сотрудники академии вообще не звонили в милицию, но они ведь не были комендантами!
    Любому следователю показалось бы смехотворным заявление Надежды Дмитриевны о том, что она не позвонила сразу потому, что не могла оторваться от интересной книги. Но Ячменев старуху понимал. На ее месте он тоже бы не смог бросить книгу, тем более что человека все равно уже убили, а негодяи все равно уже убежали.
    Но самое главное — у Ячменева было развито чу-
    70

    тье на все наше, хорошее. Георгий Борисович сердцем чувствовал, что никто из сотрудников академии, несмотря на отдельные личные недостатки, не был способен на уголовное преступление.
    Теперь Ячменев думал о Зубареве, и его раздирали противоречия. Сердцем Георгий Борисович чувствовал правоту Антона. Но примириться с мыслью, что Зубарев — элементарный карьерист, Ячменев не мог. Этому противостояло все, что он слышал о Зубареве прежде, его звания, должности, его популярность и даже приятная внешность.
    Ох, как трудно свергать кумира в сердце своем! Тем не менее Зубарев был мертв! С этим фактом нельзя было не считаться! Кто-то же его убил? Кто-то звонил Ячменеву домой и рассказал про убийство, назвавшись привидением? Кто мог безобразничать в библиотеке — запирать Фомина в книжном шкафу, швырять вазой, дважды рвать рукопись, хихикать и, наконец, позволить себе неслыханную дерзость: скрутить самого следователя и, как хлам, засунуть его за раму. А Онегин, который скачет из одной картины в другую? А портрет Екатерины, который вдруг повисает вниз головой?
    Ячменев понял, что в этом деле нельзя руководствоваться привычными методами реализма. Придется разочек, в порядке исключения, встать на порочный формалистический путь.
    Нелегко было сейчас Ячменеву, воспитанному на лучших образцах. Моральный кодекс Ячменева восставал против того, что собирался совершить его хозяин. Но Ячменев приказал своему кодексу помолчать и не трепать нервы.
    — Другого выхода нет! — объяснил Георгий Борисович кодексу. — Надо переступить грань!
    71
    И Ячменев переступил!
    Он поднялся с кресла, тяжелой поступью приблизился к двери и запер ее. Затем он подошел к выключателю и, собрав всю волю в кулак, погасил свет.
    Старинная хрустальная люстра померкла. Слабый качающийся отсвет единственного во всем переулке уличного фонаря создавал очень страшное настроение. Под полом скреблись мыши. За окном гудел зловещий ветер, и в доме напротив жалобно скрипели ставни. Где-то гулко пробили часы... Одним словом, все было как надо!
    Теперь Ячменев, который хоть и переступил грань, не представлял себе, как обратиться к тем, кого он хотел вызвать из потустороннего мира. Ячменев не знал ни магических слов, ни кабаллистических знаков. Он даже фокусов не умел показывать. Он сказал просто, как дети при игре в прятки:
    — Выходите, я вас нашел!
    И дальше все стало происходить так, как будто в этом не было ничего особенного.
    Бронзовая рама картины Репина накренилась, и от холста отделился облезлый старик в длинном одеянии. Шаркая туфлями, старикан поплелся к креслу, вытирая о полу халата кровавую левую руку. Он расселся поудобнее, потупился, хрустнул пальцами и сказал, зевая:
    — Охо-хо... Кости ломит! Должно быть, к дождю...
    И Ячменев опознал голос, который он слышал по телефону в ночь убийства.
    Портрет Екатерины Второй сорвался с гвоздя и закачался. Из портрета выпорхнула пышная дама бальзаковского возраста, зябко повела напудренными плечами и сказала грустно:
    — Припоминаю, служил у меня в лейб-гвардии
    72

    полку хорошенький поручик Ячменев. Я ему за верную службу деревеньку отписала в Пензенской губернии. Не из тех ли Ячменевых, голубчик?
    Со старинной гравюры Санкт-Петербурга спрыгнул молодой человек, одетый как лондонский дэн-ди, и обаятельно улыбнулся:
    — Бон суар, мон шер ами!
    Все то, чему учили Ячменева, полетело к чертовой матери! Он не ущипнул себя ни за какое место, не протер глаза, не подумал о том, что все это ему снится, не предпринял попытки сбежать, не покрылся холодным потом и не наделал со страха в штаны. Вместо всего этого он сказал тихо, но внятно:
    — Караул!
    — Ничего, обвыкнешь! — дружелюбно утешил Иван Грозный.
    — Скажите, сударь, — Евгений Онегин был вежлив, — скоро ли выйдет из печати новый сборник Евтушенко? У него попадаются вполне достойные
    стихи.
    — Отпустите меня домой! — неожиданно попросил Ячменев. — У меня сегодня дочь замуж выходит!
    — Мы поздравляем тебя, Жорж! — сказала Екатерина.
    — Тогда тебе торопиться надо, — пожалел следователя Грозный, — давай перейдем к делу! Ты что же, хочешь обвинить нас в убийстве презренного холуя Сережки Зубарева?
    Напоминание о Зубареве вернуло Ячменева к реальной действительности.
    — Да! — сказал Ячменев нетвердо. — Я должен заполнить протокол.
    — Валяй! — разрешил Грозный. — Любят у вас
    73
    бумаги. Грамотные все стали, умники, интеллигенты, критики. Гибнете в бумагах, лес переводите!
    Сесть в царском обществе Ячменев все-таки не рискнул и приспособился писать стоя.
    — Только все это зряшное дело... — отечески усмехнулся Иван Грозный, — кто тебе поверит, что ты с нами разговаривал, это в ваш-то век науки и техники...
    — Поверят! — сказал Ячменев. — Вы подпишете протокол. Экспертиза установит подлинность подписей, и мне вынуждены будут поверить. Извините, ваша фамилия? — обратился он к императрице.
    — Романова Екатерина Алексеевна, Вторая, Великая! — гордо назвала себя царица. — В девичестве София-Августа-Фредерика-Ангальт-Дербтская!
    — Год рождения? — бестактно спросил следователь и тут же извинился: — Простите! Я хотел сказать, год смерти...
    Екатерина вздохнула.
    — 1796... Господи, сколько времени прошло... — и посчитала в уме довольно быстро, — сто семьдесят два года...
    — Ваша профессия? — продолжал допрос Георгий Борисович.
    — Русская императрица! — удивилась вопросу Екатерина.
    Ячменев уже осмелел в обществе привидений.
    — Спасибо, Ваше величество! — и обернулся к Грозному: — Можно Вас побеспокоить?
    — Пиши, пиши! — изрек царь-батюшка, — Иван Четвертый, по прозванию Грозный, профессия — великий государь. Ну и этого хватит!
    Онегин заговорил не без иронии в голосе:
    — Со мной посложнее, сударь. Фамилия Онегин,
    74

    имя Евгений. Отчества, виноват, не имею. Родился на брегах Невы... Я в некотором роде плод фантазии поэта... И профессия у меня... — он задумался и процитировал: «Дожив без цели, без трудов до двадцати шести годов»... По-сегодняшнему, должно быть, тунеядец...
    Екатерина захихикала, и Ячменев узнал смех, который испугал его в библиотеке.
    — Теперь, господа, прошу рассказать мне — как и за что убили вы Сергея Ивановича Зубарева, академика, доктора школьных наук?
    — Школьных наук! — Грозный презрительно фыркнул. — Мы, к примеру, в школах не учились, но прекрасно руководили!
    — Зубарева мы судили! — спокойно разъяснил
    Онегин.
    — Как судили? — не понял Георгий Борисович.
    — Успокойтесь, судили по вашим правилам! — продолжал Евгений. — Я был судьей, а монархи — народными заседателями!
    — Цари — народные заседатели! — воскликнул
    следователь.
    — А что цари — не люди? — обиделся великий государь. — Какой-то токарь или шофер могут быть заседателями, а мы нет?
    — Что вы инкриминировали Зубареву?
    — Мы судили его, — продолжал Онегин, — за приспособленчество, беспринципность, карьеризм, за надругательство над литературой.
    — И историей! — добавил Грозный.
    — Откуда вы знаете все эти современные слова? — Ячменев поразился эрудиции призраков. Онегин пожал плечами:
    75

  11. #11

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    — Мы ведь в библиотеке живем. Читаем газеты, журналы. Следим за текущими событиями.
    — Иногда прогуливаемся по Москве-матушке, — вставил Грозный. — На цивилизацию вашу поглядываем. Мерзость! Шум! Бензин!
    — И невоспитанность! — добавила Екатерина.
    — Минуточку! — следователь даже подпрыгнул на месте. — Значит, здесь есть потайной ход?
    — Ну, конечно же... — Екатерина оживилась, подогретая приятными воспоминаниями... — Этот особнячок я потому и подарила своему триста восемнадцатому фавориту, что сюда вел потайной ход, — она понизила голос, — по этому ходу... было очень удобно... ты понимаешь, Ячменев?
    Ячменев кивнул, что понимает, и императрица продолжала:
    — Между прочим, часть потайного хода была использована при строительстве вашего метро... Иногда мы всем обществом спускаемся смотреть на проходящие поезда...
    — Боже мой! — сказал атеист Ячменев.
    — Глядя на поезда, — мечтательно произнес Онегин, — я всегда вспоминаю Блока:
    Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели, Молчали желтые и синие, В зеленых плакали и пели...
    — Ну а привидение, которое солит компот, тоже есть, да? — спросил наконец обессиленный следователь, одинаково близкий к тому, чтобы заплакать или бессмысленно запеть.
    — Это моя фрейлина Белосельская-Белозеро-ва! — опять развеселилась императрица. — У нее был скандальный роман с этим вот самым триста восемнадцатым. Пришлось его заточить в Шлиссельбург-

    скую крепость, а ее высечь и отправить в имение. Теперь на месте этого имения построили кооперативный дом, это близ метро «Аэропорт». Она там и сейчас живет, в призраках, конечно...
    Тут Екатерина наклонилась к Ячменеву и по-свойски спросила:
    — А не желаешь ли ты, Ячменев, стать триста девятнадцатым?
    Получить такое предложение от дам царских кровей было приятно. Но Ячменев как положительный герой любил жену и никогда не изменял ей.
    — Я не достоин вашего выбора! — галантно отклонил лестное предложение Георгий Борисович. — Я ведь плебей! Правда, Пензенской области, но из крестьян, быть может, из крепостных того самого лейб-гвардии поручика Ячменева.
    — Боишься анкету испортить? — оскорбились Екатерина Вторая.
    Ячменев увильнул от скользкой темы.
    — Чуть не забыл, Ваше величество, пра-пра-пра-правнучка 318-го фаворита Надежда Дмитриевна просила передать вам пламенный привет.
    Екатерина милостиво кивнула:
    — Шлем ей наше царское расположение.
    — Непременно передам, — пообещал Ячменев. — Представляю себе, какое у нее будет выражение лица... А теперь вернемся к главной теме. Вот вы говорили, карьеризм... приспособленчество... Все это общие слова. Где конкретно доказательства?
    Первым вспылил Онегин:
    — Вы читали когда-нибудь, господин Ячменев, школьный учебник литературы для девятого класса, тот, где меня проходят? — и принялся запальчиво шпарить по учебнику, демонстрируя превосходную память: — Я был оторван от национальной и народной почвы... Я вел типичную для золотой молодежи
    жизнь — балы, рестораны, прогулки по Невскому, посещение театров...
    Онегин невольно говорил тем же тоном, что и отличница Сурдинкина из класса Аллы.
    — Посещение театров — это, оказывается, порок! — возвысил голос Онегин. — А темы для домашних сочинений: «Почему Онегин не достоин Татьяны?» Это почему же, спрашивается, милостивый государь, я не достоин?
    — Вы вполне достойны! — поспешно согласился Ячменев и стал похож на плохого ученика Борозни-на из класса Аллы. — Вы абсолютно правы, товарищ Онегин!
    — Я вам, сударь, не товарищ! — в голосе Евгения зазвучали те специфические ноты, с какими в девятнадцатом веке вызывали на дуэль.
    — А меня вообще забыли! — вмешалась Екатерина. — Из учебников, можно сказать, повыкидывали! А я, между прочим, Екатерина Великая! Я вдохновляла Суворова, дала путевку в жизнь холмогорскому мужику Михаиле Ломоносову, переписывалась с Вольтером, разбила Пугачева, поставила в Петербурге Медного Всадника и завоевала для вас всесоюзную здравницу Крым!
    Ячменев молчал. Ему нечего было возразить.
    С кресла величественно поднялся Иван Грозный, направился к книжному шкафу и достал из него книгу:
    — Послушай, Ячменев, что этот покойный Зубарев писал про меня каких-то двадцать лет назад.
    Он отыскал нужное место и начал читать с выражением:
    — «Иван Грозный был талантливый и умный человек. Он был хорошо образован, любил и умел писать, обладал хорошим и острым умом».
    Царь перелистал несколько страниц.
    78

    — «Опричнина представляла собой крупный политический сдвиг, учреждение прогрессивное, хотя и в сопровождении известных крайностей». Ну, без крайностей в нашей профессии не бывает! — добавил Грозный с ласковой улыбкой, которая лет четыреста назад заставляла всех трепетать. — А что недавно насочинял про меня этот мерзавец Зубарев? Ты, Егор, читал эту рукопись?
    Ячменев кивнул.
    — И тиран я, и маньяк, и убийца! — царь был явно обижен. — И хунвейбины мои, то есть опричники, отрицательное явление...
    Ячменев посмотрел Ивану Грозному в лицо и несгибаемо заявил:
    — Так ведь это правда! Екатерина оценила его мужество:
    — Жорж, ты мне нравишься. Никогда не думала, что мне может понравиться простой советский человек.
    Грозный же вздохнул и растолковал снисходительно:
    — Сразу чувствуется, Егор, что ты не руководил государством! Разве народу нужно говорить правду? Народ может ее неверно понять!
    — У вас вредная точка зрения! — бросился в схватку Ячменев. — Чисто царская!
    — Молчи, быдло! — побагровел царь Иван. Хотя вообще-то призракам багроветь не положено, но сейчас были особенные обстоятельства.
    — Ты должен понять государя, Ячменев! — поддержала коллегу Екатерина. — Твой Зубарев писал то одно, то прямо противоположное. Где же его принципиальность историка?
    — В этом я не могу с вами не согласиться, ваше
    79
    величество! — вздохнул Ячменев. — Но нельзя же за это убивать!
    — Надо! — кротко возразил Иван Четвертый. — Поверь моему богатому опыту. Ничто так не сплачивает вокруг тебя, как убийства! Уцелевшие очень тебя любят!
    Ячменев захлебнулся от ярости:
    — Вы... Вы... Вы хулиган, Ваше царское величество!
    Екатерина и Онегин обмерли. Они знали, что Грозный не прощал оскорблений.
    Но царь не кинулся на Ячменева, не ударил его, не растоптал. Он тепло улыбнулся смельчаку и сказал сочувственно:
    — Испортили тебя, Ячменев! Насмотрелся ты про меня всяких пасквилей в московских театрах, в пьесе модного нынче Булгакова меня управдомом сделали. А в театре Советской Армии пьесу графа одного поставили. Вредное сочинение, а трактовка еще хуже. Там ваш знаменитый артист Андрей Попов в моем образе изгаляется. Я ведь приходил в театр, смотрел. Не выдержал, ушел. А вот прежде, — голос самодержца смягчился, — в театре Вахтангова трагедия в стихах хорошо называлась: «Великий Государь». Отменный спектакль был! А какие увлекательные книги про меня издавали... Как я во вчерашний вечер, на процессе Зубарева, вспомнил про все это — горько мне стало. И я погорячился... — он взглянул на Ячменева, как на обреченного, — и сейчас я тоже погорячусь!
    Самодержец неторопливо шагнул к картине и вынул из нее посох, которым он 387 лет назад убил сына Ивана, а вчера прикончил академика.
    — Государь, не надо кровопролития! — вскричал
    80

    Онегин. Накануне он тоже был против убийства, но не сумел обуздать гнев властителя.
    — Молись, Ячменев! — приказала Екатерина, в которой взыграло классовое императорское чувство.
    — Георгий Борисович, спасайтесь! — закричал
    Онегин.
    Но в Ячменеве тоже взыграло классовое чувство.
    Царь уже надвигался на Ячменева с посохом наперевес.
    Стрелять в призрак было безнадежным занятием.
    — Я буду не первой жертвой царизма! — гордо произнес Ячменев.
    Иван Грозный замахнулся, но в самую-самую последнюю секунду знание истории и могучий интеллект спасли Ячменева. Он вспрыгнул на стол и провозгласил:
    — Долой самодержавие! Царей на свалку истории!
    Лозунги, как всегда, помогли.
    Цари в панике разбежались по картинам. Они боялись лозунгов и не хотели на свалку.
    В библиотеке остались двое — Онегин и Ячменев.
    Георгий Борисович слез со стола и сокрушенно
    воскликнул:
    — Что я наделал! Они же не подписали протокол. Теперь мне никто не поверит. Может быть, вы подпишете?
    — Для вас, с удовольствием! — Онегин взял у Георгия Борисовича шариковую ручку и вывел на протоколе затейливый росчерк. — Но, боюсь, моя подпись вам не поможет. Она ведь никому не ведома.
    — Пожалуй, это так... — грустно улыбнулся Ячменев. — Но я сохраню ее для себя как уникальный автограф. Возможно, это банальность, но из всех поэтов я больше всего люблю Пушкина...
    — Я тоже, — сказал Евгений.
    81
    Ячменев проводил Онегина до акварели, и они сердечно распрощались.
    Георгий Борисович почувствовал себя одиноко, как на вокзальной платформе после ухода поезда с близким человеком. Следователь зажег свет и печально огляделся.
    Мирно висели на стенах прижизненный портрет Екатерины, гравюры Санкт-Петербурга, акварель Кузьмина из иллюстраций к «Евгению Онегину» и копия с картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Копия была оправлена в тяжелую бронзовую раму, и только эта рама, слегка накрененная набок, напоминала Ячменеву о том, что здесь только что происходило.
    Где-то гулко пробили часы.
    Ячменев взял со стола протокол с бесценным автографом и бережно спрятал в карман. Затем он вынул из другого кармана ключ, отпер им дверь, вышел в коридор и спустился по лестнице в вестибюль.
    В вестибюле висело зеркало. Ячменев погляделся в него и увидел, что стал совершенно седым и лысым...
    Через полчаса Георгий Борисович собрал сотрудников Академии школьных наук в библиотеке. Пришли Кузнецов, Ростовский, Алла, Антон, вдова, комендант Надежда Дмитриевна и множество других штатных единиц.
    Когда улегся шум, вызванный переменой во внешности следователя, Ячменев поглядел на живопись, украшавшую стены библиотеки, и сказал:
    — Сергея Ивановича Зубарева убил Иван Грозный! Он действовал в заговоре с Екатериной Второй. Онегин был против убийства, но не смог ему помешать!
    Сотрудники молчали. Они не понимали — шутит следователь или сошел с ума.
    — Советую вам, — строго продолжал Ячменев, —
    82

    в своей научной деятельности будьте аккуратны с историей и литературой! Иначе вас может постигнуть участь Зубарева!
    — Все-таки это колоссально! — не удержалась Алла.
    — Пожалуйста, помните, — продолжал Ячменев, не обратив никакого внимания на ее восклицание, — что ваша академия отвечает за культурное воспитание детей.
    — Георгий Борисович, — сочувственно сказал Антон, — за это отвечает не только академия, но и Министерство школьной промышленности и бесчисленные школоно, и «Школьная газета», и сами школы. Когда отвечают все, не отвечает никто.
    Ячменев вздохнул и повернулся в вдове:
    — Возьмите ваш утюг. А кефир и колбасу я вам верну завтра.
    Затем Георгий Борисович обратился к Ростовскому:
    — Кирилл Петрович, вот ваш билет в город Минск. Вы еще успеете на поезд. А вам, Надежда Дмитриевна, — теперь Ячменев смотрел на комендантшу, — Екатерина Вторая просила передать свое царское расположение...
    — Большое спасибо, что вы обо мне не забыли, — поклонилась Надежда Дмитриевна.
    — Наш коллектив искренне вам признателен! — осторожно сказал следователю Юрий Константинович Кузнецов. — Вы проделали замечательную работу. То, что мы услышали, превзошло все наши ожидания!
    — Вы так ничего и не поняли... — грустно заметил Георгий Борисович. — Я еще раз повторяю, когда историческим или литературным героям становится невмоготу, они выходят за рамки и... — тут Ячменев махнул рукой и покинул библиотеку.
    Он ушел, непонятый людьми, которым не было
    83
    дано переступить грань. Вскоре он уже брел по темному переулку, удаляясь все дальше и дальше от дома № 18, о котором он не забудет до конца своих дней. Про то, что случилось с ним в этом доме, он не станет никому рассказывать, потому что никто ему не поверит.
    Ячменев возвращался в знакомый и добрый мир. Он думал о том, что жена и дочь, конечно, на него обиделись. О том, что у него в семье станет теперь жить чужой человек. Может, он хороший парень, но Ячменеву он снова не нравился...
    Закрапал холодный, тоскливый дождь.
    — Не зря у Ивана Грозного ломило кости! — вспомнил Ячменев, поднимая воротник пальто, — эти старики здорово умеют предсказывать погоду...
    P.S. Спустя полтора месяца телефонный звонок разбудил следователя Ячменева в четыре часа ночи.
    — Это говорит привидение, — сказал ему незнакомый мужской голос. — Я только что убил кинорежиссера, который ставил картину на историческую тему.
    1966 год

    Эльдар Рязанов, Эмиль Брагинский. (" Наденька в москве, а я на полу в ленинграде??") с наступающим

  12. #12

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    уххх...букф многа....
    Умоется кровавыми слезами тот, кто усомнится в МОЕМ миролюбии!

  13. #13

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    карпофф вы все-таки раздумали уходить отсюда? ) это радует )

  14. #14

    Ироническая повесть (авторство не мое :)

    ниасилил патамушта стихи

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •