PDA

Просмотр полной версии : Неизвестное чтиво



infusoriatufelka
10.08.2006, 17:46
файн ридер,благодаря вашей ветке с названием "записки покойника" :) я подумала о том, что я же могу вести свою ветку здесь литературную :))) когда то почти год назад я с этой мыслью и зашла ))) и прислала неизвестную повесть брагинского.. я буду присылать сюда неизвестное чтиво моих любимых авторов.. фельетоны..записки.. старые редакции ММ )))
заранее прошу прощение за название ветки, может кому-то это чтиво известно.. начну прямо завтра. как-то поднадоели мне споры о политике, о том, кто умный, а кто дурак, одно и то же на всех форумах )) разукрасим )) чур я не участвую в бойнях, остальных не отговариваю , читать буду ))

FineReader
10.08.2006, 18:23
ЖДем-с :)

Фифачка
10.08.2006, 18:25
Подождите. А если я найду неизвестных авторов, то создавать "Неизвестное чтиво два" или тут можно будет укладывать?

klerk
11.08.2006, 09:35
штабелями

infusoriatufelka
11.08.2006, 12:13
Михаил Булгаков


НЕУНЫВАЮЩИЕ БОДИСТКИ
Есть такой аппарат системы Бодо. Чрезвычайно удобная штука для телеграфирования. Вы, к примеру, сидите в Киеве, а ваша подруга у аппарата в Москве. И обеим на дежурстве до того скучно, что глаза пупом лезут. И аппарату тоже не черта делать. И вот вы пальчиками начинаете колдовать по клавишам, и получается очень интересный разговор.
Киев (начинает). Трык, трык... Это ты, Лиза?.. Здравствуй, милашка...
Москва (приятно удивлена). Неужели ты, Оля!.. Ну, рассказывай, какие новости.
Киев (гордо). А у меня есть... а у меня есть... Москва (заинтересованно). Что — есть? Киев. Милый муженек — Колечка! Москва. Правда?
Киев. Ей-бо... Но и кроме Колечки все мною увлекаются... А я, как всегда, кружу всем головы... Летом еду в Крым на курорт (гордо). Все за мною, как за дичью, гоняются...
Москва (крыть нечем). А я после болезни располнела. И вообще играю на сцене. Бросила выть и мямлить. Киев (дразнит). Мой Колечка цаца,.. Но я нарочно холодна с ним (интимно) трак-трак... Чтобы он жарче ласкал... Вообще здесь лучше, не то что на прежней должности. (Пауза.) Они меня любят... Ну, а как ты, девочка, золото... По-прежнему такая же чистенькая, скромница и внутренними чувствами, и внешними? (Аппарат вздыхает.) Эх, детка, муж мой, Колечка, моложе меня, к тому же хохол... А вот есть, трык-трак... Васенька из Ленинграда, до чего он мне нравится!
Москва (шпильку по аппарату). Ты же (аппарат шипит) увлекалась недавно Петенькой?.. Хи-хи... Не правда ли? (Ш-шсс, как змея.)
Киев (равнодушно). Ну. ведь это же была фантастическая любовь. Меня оболгали всякие гады... Муж как раз уехал, а там мерзавцы сплетники наплели, что будто бы я с ним сыграла плохую штучку... (Пауза.) Ну, он и умер.
Москва (после молчания). Какие еще новости?
Киев. Катя в партию записалась!!!
Москва. Ну?!!
Киев. Шурочка проездом из Одессы была у меня. Летом я думала к ней катнуть, но потом решила, лучше в Крым, на курорт... Да, Коханюк-то, помнишь, который за тобой ухаживал, женился. Ты слышишь?.. Женился... Хи-хи... Женился!
Москва (вздрагивает по аппарату). Трр...
Киев. Ну, всего лучшего, детка, хочу спатки и тебе советую.
Москва. А скажи, пожалуйста, у вас сокращения не предвидится? Не уволят тебя?
Киев (весело). О нет, я теперь очень прочная... Спокойной ночи. Трык...
Примечание: Материал для фельетона взят с контрольных лент, копии которых присланы рабкором. По этим лентам две бодистки передали 1230 слов галиматьи, частично дословно записанной в фельетоне.

))

FineReader
11.08.2006, 12:55
:D Здорово! Я такого не читал... Где это такое раскопали?

infusoriatufelka
11.08.2006, 13:00
правда похоже на форум? ))))))))))) ну или на аську ))))) у меня много такого чтива, там раниий рассказ ильфа, афоризмы раневской, булгакова, буду выслылать, до вечера пришлю еще один фельетон, сканировать надо :) это из сборника десятитомника мб. я просто что-то читаю читаю, а потом опять десятитомник перечитываю )) болезнь ))

добавлено спустя 1 минута


Фифачка :
Подождите. А если я найду неизвестных авторов, то создавать "Неизвестное чтиво два" или тут можно будет укладывать?


можно :)

priest
11.08.2006, 13:15
Туфелька, прелесто, я считал что прочитал всё Булгаковское издававшееся, ан нет ! Или это не издавалось? согласен, похоже на горячо-любимый в детстве чат - или телетайп...

добавлено спустя 2 минут

клавиши !!!! о-о! а не намекал ли Михаил Афонасьевич на предка компа,...??? Где-то буковки читать надо - монитор, связь нужна - интернет !!!! ...колдовство. Я и так знал что он шаман. ;)

infusoriatufelka
11.08.2006, 14:03
КОНДУКТОР И ЧЛЕН ИМПЕРАТОРСКОЙ ФАМИЛИИ

Кондуктора Московско-Белорусско-Балтийской дороги снабжены инструкцией № 85, составленной во времена Министерства путей сообщения, об отдании разных почестей членам императорской фамилии.
Рабкор

Кондуктора совершенно ошалели.
Бумага была глянцевитая, плотная, казенная, пришедшая из центра, и на бумаге было напечатано:
«Буде встретишь кого-либо из членов профсоюза железнодорожников, приветствуй его вежливым наклонением головы и словами: «Здравствуйте, товарищ». Можно прибавить и фамилию, если таковая известна.
А буде появится член императорской фамилии, то приветствовать его отданием чести согласно форме № 85 и словами: «Здравия желаю, ваше императорское высочество», а ежели это окажется сверх всяких ожиданий и сам государь император, то слово «высочество» заменяется словом «величество».
Получив эту бумагу, Хвостиков явился домой и от огорчения сразу заснул. И лишь только заснул, оказался на перроне станции. И пришел поезд.
«Красивый поезд, — подумал Хвостиков. — Кто бы это такой, желал бы я знать, мог приехать в этом поезде?»
И лишь только он это подумал, зеркальные стекла засверкали электричеством, двери растворились и вышел из синего вагон;) государь император. На голове у него лихо сидела сияющая корона, а на плечах белый с хвостиками
горностай. Сверкающая орденами свита, шлепая шпорами, высыпалась следом.
«Что же это такое, братцы?» — подумал Хвостиков и оцепенел.
— Ба! Кого я вижу? — сказал государь император прямо в упор Хвостикову, — если глаза меня не обманывают, это бывший мой верноподданный, а ныне товарищ, кондуктор Хвостиков? Здравствуй, дражайший!
— Караул... Здравия желаю... засыпался... ваше... про-пал, и с детками... императорское величество, — совершенно синими губами ответил Хвостиков.
— Что ж ты какой-то кислый, Хвостиков? — спросил государь император.
— Смотри веселей, сволочь, когда разговариваешь! — шепнул сзади свитский голос.
Хвостиков попытался изобразить на лице веселье. И оно вышло у него странным образом. Рот скривился направо, и сам собой закрылся левый глаз.
— Ну, как же ты поживаешь, милый Хвостиков? — осведомился государь император.
— Покорнейше благодарю, — беззвучно ответил полумертвый Хвостиков.
— Все ли в порядке? — продолжал беседу государь император. — Как касса взаимопомощи поживает? Общие собрания?
— Все благополучно, — отрапортовал Хвостиков.
— В партию еще не записался? — спросил император.
— Никак нет.
— Ну а все-таки сочувствуешь ведь? — осведомился государь император и при этом улыбнулся так, что у Хвос-тикова по спине прошел мороз градусов на 5.
— Отвечай не заикаясь, к-каналья, — посоветовал сзади голос.
— Я немножко, — ответил Хвостиков, — самую малость...
— Ага, малость. А скажи, пожалуйста, дорогой Хвостиков, чей это портрет у тебя на грудях?
— Это... Это до некоторой степени т. Каменев, — ответил Хвостиков и прикрыл Каменева ладошкой.
— Тэк-с, — сказал государь император, — очень приятно. Но вот что, багажные веревки у вас есть?
— Как же, — ответил Хвостиков, чувствуя холод в желудке.
— Так вот: взять этого сукиного сына и повесить его на багажной веревке на тормозе, — распорядился государь император.
— За что же, товарищ император? — спросил Хвостиков, и в голове у него все перевернулось кверху ногами.
— А вот за это самое, — бодро ответил государь император, — за профсоюз, за «вставай, проклятьем заклейменный», за кассу взаимопомощи, за «весь мир насилья мы разроем», за портрет, за «до основанья, а затем»... и за тому подобное прочее. Взять его!
— У меня жена и малые детки, ваше товарищество, — ответил Хвостиков.
— Об детках и о жене не беспокойся, — успокоил его государь император, — и жену повесим, и деток. Чувствует мое сердце, и по твоей физиономии я вижу, что детки у тебя — пионеры. Ведь пионеры?
— Пи... — ответил Хвостиков, как телефонная трубка. Затем десять рук схватили Хвостикова.
— Спасите! — закричал Хвостиков, как зарезанный.
И проснулся.
В холодном поту.

добавлено спустя 1 минута

минут за двадцать он все эти фельетоны писал в "Гудке" :) а там же в том же "Гудке" работали с ним и Ильф с Катаевым :) представляете? в обычной железнодорожной газете ...

Gobzavr
11.08.2006, 23:40
садисты они изощренные

Фифачка
12.08.2006, 15:34
Классно :о)

priest
13.08.2006, 18:08
infusoriatufelka выкладывай ещё !!!

infusoriatufelka
14.08.2006, 10:38
Ильф - Петров :)

ЖУРНАЛИСТ ОШЕЙНИКОВ
Поздно ночью журналист Ошейников сидел за столом и сочинял художественный очерк.
Тут, конечно, удобно было бы порадовать читателя экстренным сообщением о том, что мягкий свет штепсельной лампы бросал причудливые блики на лицо пишущего, что в доме было тихо, и лишь поскрипывали половицы, да где-то (далеко-далеко) брехала собака.
Но к чему все эти красивые литературные детали? Современники все равно не оценят, а потомки проклянут,
В силу этого будем кратки.
Тема попалась Ошейникову суховатая — надо было написать о каком-то юбилейном заседании. Развернуться на таком материале было трудно. Но Ошейников не пал духом, не растерялся.
«Ничего,— думал он,— возьму голой техникой. Я, слава богу, набил руку на очерках».
Первые строчки Ошейников написал не думая. Помогали голая техника и знание вкусов редактора.
«Необъятный зал городского драматического театра, вместимостью в двести пятьдесят человек, кипел морем голов. Представители общественности выплескивались из амфитеатра в партер, наполняя волнами радостного гула наше гигантское театральное вместилище».
Ошейников попросил у жены чаю и продолжал писать:
«Но вот море голов утихает. На эстраде появляется знакомая всем собравшимся могучая, как бы изваянная из чего-то фигура Антона Николаевича Гусилина. Зал разражается океаном бесчисленных аплодисментов».
Еще десять подобных строчек легко выпорхнули из-под пера журналиста. Дальше стало труднее, потому что надо описать новую фигуру — председателя исполкома тов. Чихаева.
Фигура была новая, а выражения только старые. Но и здесь Ошейников, как -говорится, выкрутился.
«За столом президиума юбилейного собрания энер
гичной походкой появляется лицо тов. Чихаева. Зал
взрывается-- рокочущим прибоем несмолкаемых руко
плесканий. Но вот клокочущее море присутствующих,
пенясь и клубясь бурливой радостью, входит в берега
сосредоточенного внимания».
Ошейников задумался.
«Входит-то оно входит, а дальше что?»
Он встал из-за стола и принялся нервно прогуливаться по комнате. Это иногда помогает, некоторым образом заменяет вдохновение.
«Так, так,— думал он,— этого Чихаева я описал неплохо. И фигура Гусилина тоже получилась у меня довольно яркая. Но вот чувствуется нехватка чисто художественных подробностей».
Мысли Ошейникова разбредались.
«Черт знает что,-— размышлял он,— второй год обещают квартиру в новом доме и все не дают. Илюшке Качурину дали, этому бандиту Фиалкипу дали, а мне...»
Вдруг лицо Ошейникова озарилось нежной детской улыбкой. Он подошел к столу и быстро написал:
«По правую руку от председателя собрания появилась уверенная, плотная, крепкая бритая фигура нашего заботливого заведующего жилищным отделом Ф. 3. Грудастого. Снова вскипает шум аплодисментов».
— Ах, если бы две комнаты дал! — страстно за-
шептал автор художественного очерка.— Вдруг не даст? Нет, даст. Теперь должен дать.
Для полного душевного спокойствия он все-таки вместо слов «шум аплодисментов» записал «грохот оваций» и щедро добавил:
«Тов. Грудастый спокойным взглядом выдающеюся хозяйственника обводит настороженно притихшие лица первых рядов, как бы выражающие общее мнение: «Уж наш т. Грудастый не подкачает, уж он уверенно доведет до конца стройку и справедливо распределит квартиры среди достойнейших».
Ошейников перечел все написанное. Очерк выглядел недурно, однако художественных подробностей было еще маловато.
И он погрузился в творческое раздумье. Скоро наступит лето, засверкает солнышко, запоют пташки, зашелестит мурава... Ах, природа, вечно юная природа... Лежишь в собственном гамаке на собственной даче...
Ошейников очнулся от грез.
«Эх, и мне бы дачку!» — подумал он жмурясь.
Тут же из-под пера журналиста вылились новые вдохновенные строки:
«Из группы членов президиума выделяется умный, как бы освещенный весенним солнцем, работоспособный профиль руководителя дачного подотдела тов. Куликова, этого неукротимого деятеля, кующего нам летний, здоровый, культурный, бодрый, радостный, ликующий отдых. Невольно думается, что дачное дело — в верных руках».
Муки художественного творчества избороздили лоб Ошейникова глубокими морщинами.
В комнату вошла жена.
— Ты знаешь,— сказала она,— меня беспокоит наш Миша.
— А что такое?
— Да вот все неуды стал из школы приносить. Как бы его не оставили на второй год
— Стоп, стоп,— неожиданно сказал журналист.— Это очень ценная художественная деталь. Сейчас, сейчас.
И в очерке появился новый абзац.
«Там и сям мелькает в море голов выразительное лицо и внушающая невольное уважение фигура заведующего отделом народного образования тов. Калачевского. Как-то мысленно соединяешь его фигуру с морем детских личиков, так жадно тянущихся к культуре, к знанию, к свету, к чему-то новому».
— Вот ты сидишь по ночам,— сказала жена,— трудишься, а этот бездельник Фиалкин получил бесплатную каюту на пароходе.
— Не может быть!
— Почему же не может быть? Мне сама Фиалкина говорила. На днях они уезжают. Замечательная прогулка. Туда — неделю, назад — неделю. Их, кажется, даже будут кормить на казенный счет.
— Вот собака! — сказал Ошейников, бледнея.— Когда это он успел? Ну, ладно, не мешай мне со своей чепухой.
Но рука уже сама выводила горячие, солнечные строки:
«А вот нет-нет да мелькнет из-за любимых всеми трудящимися спин руководителей области мужественный и глубоко симпатичный анфас начальника речного госпароходства Каюткина, показывающего неисчерпаемые образцы ударной, подлинно водницкой работы».
— Что-то у меня в последнее время поясница поламывает,— продолжала жена.— Хорошо бы порошки достать, только нигде их сейчас нет.
— Поламывает? — встрепенулся очеркист.— А вот мы сейчас тебе пропишем твои порошки.
Ошейников вытер пот и, чувствуя прилив творческих сил, продолжал писать:
«В толпе зрителей мелькает знаменитое во всем городе пенсне нашего любимого заведующего здравотделом...»
Под утро очерк был готов. Там были упомянуты все — и директор театра, и администратор кино «Голиаф», и начальник милиции, и даже заведующий пожарным отделом («...чей полный отваги взгляд...»). Заведующего очеркист вставил на случай пожара.
— Будет лучше тушить,— сладострастно думал он,— энергичнее, чем у других.
В свое художественное произведение он не вписал только юбиляра.
— Как же без юбиляра? — удивилась жена.— Ведь сорок лет беспорочной деятельности в Ботаническом саду.
— А на черта мне юбиляр? — раздраженно сказал Ошейников.— На черта мне Ботанический сад! Вот если бы это был фруктовый сад, тогда другое дело!
И он посмотрел на жену спокойным, светлым, уничтожающим взглядом.

priest
14.08.2006, 11:56
хмм.... что же так и я могу....но не умаляю достоинств М.Б......он конечно умница.....но тут уж какой-то Маяковщиной попахивает ;) ...у каких-то литературных критикофф я это слышал :) Шучу...не бейте ШУЧУ !!! :)

infusoriatufelka
14.08.2006, 11:59
Прист, это Ильф и Петров написали, не булгаков :) в гудке, в такой газете.иногда сами писали фельетоны иногда рабкоровцы помогали, т.е рабочие корреспонденты. напишут кляузу в газету, а по ней фельетон приходилось писать

priest
14.08.2006, 15:42
А ну тада нармально, а то я уже выпендрился на Отца !!!. Тада я рад... что так безграмотен, что получил две минуты счастья - когда подумал и я так могу. И слава Богу это не Булгаков. Про Гудок я что-то помню, но довольно свистово....мало.

infusoriatufelka
14.08.2006, 16:20
Булгаков.

ЗАЛОГ ЛЮБВИ
(Роман)
1. ЛУННЫЕ ДНИ
Угасли звуки на станции. Даже неугомонный маневренный паровоз перестал выть и заснул на пути. Луна, радостно улыбаясь, показалась над лесом и все залила волшебным зеленоватым светом. А тут еще запахли акации и засвистал безработный соловей... И тому подобное.
Две тени жались в узорной тени кустов, и в лунном отблеске изредка светились проводницкие пуговицы.
— Ведь врешь ты все, подлец, — шепнул женский голос, — поиграешь и бросишь.
— Маруся, и тебе не совестно? — дрожа от обиды, шептал сиплый голос, волнуясь. — Я, по-твоему, способен на такую пакость? Да я скорей, Маня, пулю пущу себе в лоб, чем женщину обману!
— Пустишь ты пулю, держи карман, — бормотал женский голос, волнуясь. — От тебя жди! Сорвешь цвет удовольствия, а потом сел в скорый поезд, только тебя и видели. Откатись ты лучше от меня!
«Целуются, черти, — тоскливо думал холостой начальник станции, сидя на балконе, — луна, положим, такая, что с семафором поцелуешься».
— Знаем, — шептала тень, отталкивая другую тень, — видали мы таких. Поешь, поешь, а потом я рыдать с ди-тем буду, кулаками ему слезы утирать.
— Я тебя не допущу рыдать, Манюша. Сам ему, дитю, если такое появится, кулаками слезы вытру. Он у нас и не пикнет. Дай в шейку поцелую. Четыре червонца буду младенцу выдавать или три.
— Фу ты, наваждение, — крякнул начальник станции и убрался с балкона.
— Одним словом, уходи.
— Дай-ка губки.
— На... И откатывайся. Прилип, как демон.
«Неподатливая баба, — думала тень, поблескивая пуговицами. — Ну, я тебя разгрызу! Ах ты, черт. Мысль у меня мелькнула... Эх, и золотая ж голова у меня...»
— Знаешь, Маруся, что я тебе скажу. Уж если ты словам моим не веришь, так я тебе залог оставлю.
— Уйди ты с залогом, не мучай!
— Нет, Маруся, ты погоди. Ты знаешь, что я тебе оставлю, — тень зашептала, зашептала, стала расстегивать пуговицы. — Уж это такой залог... без этого, брат ты мой, я и существовать не могу. Все равно к тебе вернусь.
— Покажи...
Долго еще шептались тени, что-то прятали. Потом настала тишина.
Луна вдруг выглянула из-за сосен и стыдливо завернулась в облака, как турчанка в чадру. И темно.
2. В СУНДУКЕ ЗАЛОГ
Лил дождь. Маруся сидела у окошка и думала: «Куда же он, подлец, запропастился? Ох, чуяло мое сердце. Ну да ладно, попрыгаешь, попрыгаешь да придешь. Далеко без залога не ускачешь. Мое счастье в сундуке закрыто. Но все-таки интересно, где он находится, соблазнитель моей жизни?»
3. ЗЛОДЕЙСКИЙ ПЛАН
Соблазнитель в это время находился в отделении милиции.
— Вам что, гражданин? — спросило его милицейское начальство.
Соблазнитель кашлянул и заговорил:
— Гм... Так что произошло со мной несчастье.
— Какое?
— Неописуемая вещь. Трудкнижку посеял.
— Вещь описуемая. Бывает с неаккуратными людьми. При каких обстоятельствах произошло?
— Обстоятельства обыкновенные. Вот, извольте видеть, дыра в кармане. Вышел я погулять... Луна светит... Я ей и говорю...
— Кому ей?
— Тьфу! Это я обмолвился. Виноват. Ничего не говорю, а просто смотрю, батюшки, дыра, а трудкнижки нет!
— Публикацию поместите в газете, а затем, вырезав ее, явитесь в отделение. Выдадим новую.
— Слушаюсь.
4. РОКОВОЕ ПИСЬМО
Через некоторое время в «Гудке» появилось:
«Утеряна трудкнижка за № таким-то, на имя такого-то. Выдана таким-то отд. милиции 8 мая 23 г.».
А через некоторое время в «Гудок» пришло письмо, поразившее редакцию, как громом:
«Многоуважаемый товарищ редактор! Это все ложь! Книжка не утеряна, и такой-то врет. Он отдал ее мне в залог любви. А теперь опубликовывает в газете!»
5. ЭПИЛОГ
Такой-то рвал на себе волосы и кричал:
— Что ж мне теперь делать после такого сраму?! Стоял перед ним приятель и говорил ему:
— Не знаю,-что уж тебе и посоветовать. Сделал ты подлость по отношению к женщине. Сам теперь и казнись

м.б.

priest
14.08.2006, 16:43
Мдя....ново..свежо :) ...ещё

infusoriatufelka
15.08.2006, 10:29
так рождалась классика :)

ВОПРОС О ЖИЛИЩЕ
...Эй, квартиру!! П-й акт «Севильского цирульника»

Условимся раз навсегда: жилище есть основной камень жизни человеческой. Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может. Теперь в дополнение к этому: сообщаю всем, проживающим в Берлине, Париже, Лондоне и прочих местах, — квартир в Москве нету.
Как же там живут?
А вот так-с и живут.
Без квартир.
* * *
Но этого мало — последние три года в Москве убедили меня, и совершенно определенно, в том, что москвичи утратили и самое понятие слова «квартира» и словом этим наивно называют что попало. Так, например: недавно один из моих знакомых журналистов на моих глазах получил бумажку: «Предоставить товарищу такому-то квартиру в доме № 7 (там, где типография)». Подпись и круглая жирная печать.
Товарищу такому-то квартира была предоставлена, и у товарища такого-то я вечером побывал. На лестнице без перил были разлиты щи, и поперек лестницы висел обрезанный, толстый, как уж, кабель. В верхнем этаже, пройдя по слою битого стекла, мимо окон, половина из которых была забрана досками, я попал в тупое и темное пространство и в нем начал кричать. На крик ответила полоса света, и, войдя куда-то, я нашел своего приятеля. Куда я вошел? Черт меня знает. Было что-то темное, как шахта, разделенное фанерными перегородками на пять отделений, представляющих собою большие продолговатые картонки для шляп. В средней картонке сидел приятель на кровати, рядом с приятелем его жена, а рядом с женой брат приятеля, и означенный брат, не вставая с постели, а лишь протянув руку, на противоположной стене углем рисовал портрет жены. Жена читала «Тарзана».
Эти трое жили в трубке телефона. Представьте себе, вы, живущие в Берлине, как бы вы себя чувствовали, если б вас поселили в трубке. Шепот, звук упавшей на пол спички был слышен через все картонки, а ихняя была средняя.
— Маня! (из крайней картонки).
— Ну? (из противоположной крайней).
— У тебя есть сахар? (из крайней).
— В Люстгартене, в центре Берлина, собралась многотысячная демонстрация рабочих с красными знаменами... (из соседней правой).
— Конфеты есть... (из противоположной крайней).
— Свинья ты! (из соседней левой).
— В половину восьмого вместе пойдем!
— Витри ты ему нос, пожалуйста...
Через досять минут начался кошмар: я перестал понимать, что я говорю, а что не я, и мой слух улавливал посторонние вещи. Китайцы, специалисты по части пыток, просто щенки. Такой штуки им ни в жизнь не изобрести!
— Как: же вы сюда попали?.. Го-го-го!.. Советская делегация в сопровождении советской колонии отправилась на могилу Карла Маркса... Ну?! Вот тебе и ну! Благодарю вас, я пил... С конфетами?!. Ну их к чертям!.. Свинья, свинья, свинья! Выбрось его вон! А вы где?.. В Киото и Иоко гаме... Не ври, не ври, скотина, я давно уже вижу!.. Как, уборной нету?!!
Боже ты мой! Я ушел, не медля ни секунды, а они остались. Я прожил четверть часа в этой картонке, а они живут 7 (семь) месяцев.
Да, дорогие граждане, когда я явился к себе домой, я впервые почувствовал, что все на свете относительно и условно. Мне померещилось, что я живу во дворце и у каждой двери стоит напудренный лакей в красной ливрее и царит мертвая тишина. Тишина, это великая вещь, дар богов и рай, это есть тишина. А между тем, дверь у меня всего одна (равно как и комнат) и выходит эта дверь непосредственно в коридор, а наискось живет знаменитый Василий Иванович со своею знаменитой женой.

добавлено спустя 25 секунды

михаил булгаков :)

priest
15.08.2006, 10:36
гы-гы забавно и занятно ;) ещё...

infusoriatufelka
15.08.2006, 12:12
Фиф, тебе :) я же знаю ты читаешь )

Глава 15 ШАБАШ
Хохот, радостные приветствия огласили комнату. Пошли объятия и поцелуи. Слово «Маргарита!» загремело в воздухе. Из-под земли вырос старый знакомый Фиелло и, почтительно сняв поварской колпак, осведомился у Маргариты, хорошо ли долетела госпожа. Откуда-то и у кого-то появился в руках бокал с шампанским, и Маргарита жадно выпила холодную жидкость. В ту же минуту кровь ее вскипела пузырьками и ей стало весело. Кто-то во фраке представился и поцеловал руку, вылетела рыженькая обольстительная девчонка лет семнадцати и повисла на шее у Маргариты и прижалась так, что у той захватило дух. Кто-то поручил себя покровительству, кто-то слово просил замолвить.
9/XI. 33
Маргарита хохотала, целовалась, что-то обещала, пила еще шампанское и, опьянев, повалилась на диван и осмотрелась. Она сразу поняла, что вокруг нее непринужденное веселье и, кроме того, общество смешанное и толчея ужасающая.
В комнате — бывшем кабинете Берлиоза — все было вверх дном. На каминной полке сидела сова. Груды льда лежали в серебряных лоханях, а между сверкающими глыбами торчали горлышки бутылок. Письменный стол исчез, вместо него была навалена груда подушек, и на подушках, раскинувшись, лежал голый кудрявый мальчик, а на нем сидела верхом, нежилась ведьма с болтающимися в ушах серьгами и забавлялась тем, что, наклонив семи-свечие, капала мальчику стеарином на живот. Тот вскрикивал и щипал ведьму, оба хохотали как исступленные. У горящего камина что-то шипело и щелкало — Фиелло жарил миндаль, и двое в багровом столбе пламени пили водку. Один был в безукоризненном фрачном одеянии, а другой в одних подштанниках и в носках.
Через минуту к пьющим присоединился боров, но голая девчонка украла у него из-под мышки портфель, и боров, не допив стопки, взревев, кинулся отнимать.
В раскрытые двери виднелись скачущие в яростной польке пары. Там полыхало светом, как'на пожаре. Горели люстры, на стенах пылали кенкеты со свечами, кроме того, столбами ходил красный свет из камина. От грохота труб тряслись стекла за шторами.
Гроздья винограду появились перед Маргаритой на столике, и она расхохоталась — ножкой вазы служил золотой фаллос. Хохоча, Маргарита тронула его, и он ожил в ее руке. Заливаясь хохотом и отплевываясь, Маргарита отдернула руку. Тут подсели с двух сторон. Один мохнатый с горящими глазами прильнул к левому уху и зашептал обольстительные непристойности, другой — фрачник— привалился к правому боку и стал нежно обнимать за талию. Девчонка уселась на корточки перед Маргаритой, начала целовать ее колени.
— Ах, весело! Ах, весело! — кричала Маргарита. — И все забудешь. Молчите, болван! — говорила она тому, который шептал, и зажимала ему горячий рот, но в то же время сама подставляла ухо.
Но тут вдруг на каминных часах прозвенел один удар — половина двенадцатого — и разом смолкла музыка в зале и остановились пары. И тотчас меж расступившихся прошел Фагот-Коровьев, все в том же кургузом пиджачке и своих поганых гетрах.

FineReader
15.08.2006, 12:34
Последнее я читал где-то, это ранняя редакция М&М... ЖЖоте Туфелька, пешите исчо! :D

infusoriatufelka
15.08.2006, 12:38
исчо :)

Ильф- Петров .

САВАНАРЫЛО
Странный разговор велся в одной из фанерных комнат Изогиза.
Редактор. Дорогой Константин Павлович, я смотрел ваш плакат... Одну минутку, я закрою дверь на ключ, чтобы нас никто не услышал...
Художник (болезненно улыбается).
Редактор. Вы знаете, Константин Павлович, от вас я этого не ожидал. Ну что вы нарисовали? Посмотрите сами!
X у д о ж н и к. Как что? Все соответствует теме «Больше внимания общественному питанию». На фабрике-кухне девушка-официантка подает обед. Может быть, я подпись переврал? (Испуганно декламирует.) «Дома грязь, помои, клоп — здесь борщи и эскалоп. Дома примус, корки, тлен — эскалоп здесь африкен».
Редактор. Да нет... Тут все правильно. А вот это что, вы мне скажите?
Худо ж н и к. Официантка.
Редактор. Нет, вот это! Вот! (Показывает пальцем.)
Художник. Кофточка.
Редактор (проверяет, хорошо ли закрыта дверь). Вы не виляйте. Вы мне скажите, что под кофточкой?
Художник. Грудь.
Редактор. Вот видите. Хорошо, что я сразу заметил. Эту грудь надо свести на нет.

Художник. Я не понимаю. Почему?
Редактор (застенчиво). Велика. Я бы даже сказал—громадна, товарищ, громадна.
Худо ж н и к. Совсем не громадная. .Маленькая, классическая грудь. Афродита Ападпомена. Вот и у Каковы «Отдыхающая Венера»... Потом возьмите, наконец, известный немецкий труд профессора А н дер-факта «Брусте унд бюсте», где с цифрами в руках доказано, что грудь женщины нашего времени значительно больше античной... А я сделал античную.
Редактор. Ну и что из того, что больше? Нельзя отдаваться во власть подобного самотека. Грудь надо организовать. Не забывайте, что плакат будут смотреть женщины н дети. Даже взрослые мужчины.
Художник. Как-то вы смешно говорите. Ведь моя официантка одета. И потом, грудь все-таки маленькая. Если перевести на размер ног, то выйдет никак не больше, чем тридцать третий номер.
Редактор. Значит, нужен мальчиковый размер, номер двадцать восемь. В общем, бросим дискуссию. Все ясно. Грудь — это неприлично.
Художник . Какой же величины, по-вашему, должна быть грудь официантки?
Редактор. Как можно меньше.
Художник. Однако я бы уж хотел знать точно.
Ре д а к т о р (мечтательно). Хорошо, если бы совсем не было.
Художник. Тогда, может быть, нарисовать мужчину?
Редактор. Нет, чистого, стопроцентного мужчину не стоит. Мы все-таки должны агитировать за вовлечение женщин на производство.
Художник . Старуху!
Редактор. Все же хотелось бы молоденькую. Но без этих... признаков. Ведь это, как-никак, согласитесь сами, двусмысленно.
Художник. А бедра? Бедра можно?
Редактор. Что вы, Константин Павлович! Никоим образом — бедра! Вы бы еще погоны нарисо-лали. Лампасы! Итак, заметано?
Художник (уходя). Да, как видно, заметано. Если нельзя иначе. До свиданья.
Редактор. До свиданья, дружочек. Одну секунду. Простите, вы женаты?
Художник. Да.
Редактор. Нехорошо. Стыдно. Ну ладно, до свиданья...
И побрел художник домой замазывать классическую грудь непроницаемой гуашью.
И замазал.

klerk
15.08.2006, 12:47
И. Бабель
УТЕСОВ

Утесов столько же актер - сколько пропагандист. Пропагандирует он
неутомимую и простодушную любовь к жизни, веселье, доброту, лукавство
человека легкой души, охваченной жаждой веселости и познания. При этом -
музыкальность, певучесть, нежащие наши сердца; при этом - ритм
дьявольский, непогрешимый, негритянский, магнетический; нападение на
зрителя яростное, радостное, подчиненное лихорадочному, но точному ритму.
Двадцать пять лет исповедует Утесов свою оптимистическую,
гуманистическую религию, пользуясь всеми средствами и видами актерского
искусства, - комедией и джазом, трагедией и опереттой, песней и рассказом.
Но до сих пор его лучшая, ему "присущая" форма не найдена и поиски
продолжаются, поиски напряженные.
Революция открыла Утесову важность богатств, которыми он обладает,
великую серьезность легкомысленного его искусства, народность,
заразительность его певучей души. Тайна утесовского успеха - успеха
непосредственного, любовного, легендарного, - лежит в том, что советский
наш зритель находит черты народности в образе, созданном Утесовым, черты
родственного ему мироощущения, выраженного зажигательно, щедро, певуче.
Ток, летящий от Утесова, возвращается к нему, удесятеренный жаждой и
требовательностью советского зрителя. То, что он возбудил в нас эту жажду,
налагает на Утесова ответственность, размеров которой он, может быть, и
сам не сознает. Мы предчувствуем высоты, которых он может достигнуть;
тирания вкуса должна царить на них. Сценическое создание Утесова -
великолепный этот, заряженный электричеством парень и опьяненный жизнью,
всегда готовый к движению сердца и бурной борьбе со злом - может стать
образцом, народным спутником, радующим людей. Для этого содержание
утесовского творчества должно подняться до высоты удивительного его
дарования.

infusoriatufelka
15.08.2006, 12:48
я это читала...

klerk
15.08.2006, 12:49
И. Бабель
В ОДЕССЕ КАЖДЫЙ ЮНОША...

В Одессе каждый юноша - пока он не женился - хочет быть юнгой на
океанском судне. Пароходы, приходящие к нам в порт, разжигают одесские
наши сердца жаждой прекрасных и новых земель.
Вот семь молодых одесситов. У них нет ни денег, ни виз. Дать бы им
паспорт и три английских фунта - и они укатили бы в недосягаемые страны,
названия которых звонки и меланхоличны, как речь негра, ступившего на
чужой берег.
Вот семь молодых одесситов. Они читают колониальные романы по вечерам,
а днем они служат в самом скучном из губстатбюро. И потому что у них нет
ни визы, ни английских фунтов - поэтому Гехт пишет об уездном Можайске,
как о стране, открытой им и не изведанной никем другим, а Славин
повествует о Балте, как Расин о Карфагене. Душевным и чистым голосом
подпевает им Паустовский, попавший на Пересыпь, к мельнице Вайнштейна, и
необыкновенно трогательно притворяющийся, что он на тропиках. Впрочем, и
притворяться нечего. Наша Пересыпь, я думаю, лучше тропиков.
Третий одессит - Ильф, По Ильфу, люди - замысловатые актеры, подряд
гениальные.
Потом Багрицкий, плотояднейший из фламандцев. Он пахнет как скумбрия,
только что изжаренная моей матерью на подсолнечном масле. Он пахнет, как
уха из бычков, которую на прибрежном ароматическом песку варят
малофонтанские рыбаки в двенадцатом часу июльского неудержимого дня.
Багрицкий полон пурпурной влаги, как арбуз, который когда-то в юности мы
разбивали с ним о тумбы в Практической гавани у пароходов, поставленных на
близкую Александрийскую линию.
Колычев и Гребнев моложе других в этой книге. У них есть о чем
порассказать, и мы от них не спасемся. Они возьмут свое и расскажут о
диковинных вещах.
Тут все дело в том, что в Одессе каждый юноша - пока он не женился -
хочет быть юнгой на океанском судне. И одна у нас беда, - в Одессе мы
женимся с необыкновенным упорством.

добавлено спустя 7 минут

Бабель, Катаев, Жванецкий...


В. СЕРДЮЧЕНКО


Литературная Одесса зиждется на трех китах -- Бабеле, Катаеве и Жванецком. И не только литературная. Уже несколько поколений одесситов бессознательно подражают бабелевским персонажам в общении с чужаками. "Быть одесситом" -- значит, по Бабелю -- Жванецкому, сыпать направо и налево анекдотами и демонстрировать круглосуточную готовность к авантюре.
Автор этих строк не завидует одесситам. Несколько легкомысленных художников пера навязали целому городу образ опереточного весельчака, который обязан шутить, шутить, шутить, даже если на душе у него скребут кошки, а в соседней комнате умирает парализованная теща (что тоже стало темой одесского анекдота).
Бабель. Бабель писал, конечно, не реальную, а выдуманную Одессу. Столь же талантливый писатель, сколь и закомплексованный невротик, он решал своим творчеством собственные, одному ему присущие психологические проблемы, замещая действительное желаемым. Его Одесса создавалась, собственно говоря, по законам социалистического реализма: в ней главенствовало не то, что есть, а то, что должно быть, обязано было быть. В реальной Одессе евреев громили и убивали, в бабелевской громят и убивают они сами. Жизнь одесских пролетариев была исполнена унижений и обид -- у Бабеля они сами издеваются над сильными мира сего и время от времени устраивают им реквизиции под дружный смех собравшихся и самих жертв. Реальная Одесса голодала, влачила существование, подвергалась насилию и репрессиям -- согласно "одесскому проекту" Бабеля она обязана была веселиться и пировать. То есть перед нами редкий случай, когда литературные "кажимости" жизни вытеснили ее реальные "сущности".
-- Но какое все это имеет отношение к "Сетевому Дюку"?
-- Самое прямое. Подожди немного, читатель, и ты согласишься со мной.
Катаев. Валентин Катаев скорректировал образ неунывающей блудницы, развеселой маркитантки, которой было хорошо при всех правителях, режимах и оккупантах. Его Одесса точнее, жестче и не лишена при этом специфического одесского перца. Ранний Катаев, между прочим, тоже был причастен к созданию одесского мифа. Его "Белеет парус одинокий" и "Хуторок в степи" являют нам сусальнопоэтическую Одессу беззаботных генералов песчаных карьеров на пороге революционных преобразований. Но, вернувшись к своему одесскому прошлому на склоне лет, Катаев переписал его в великом творении "Уже написан Вертер". "Вертер" напрочь отвергает шикарную живопись "Одесских рассказов". Не верить Катаеву нет оснований. Он тоже плоть от плоти Одессы 20х годов. Однако какие трагические лики проступили в "Вертере" сквозь карнавальную прозу Бабеля... "Чтобы выпрямить, надобно перегнуть", любил говаривать председатель Мао. Действительно, над "Вертером" не посмеешься.
А вместе с тем катаевская Одесса жизнерадостна и лирична. Мы бы сказали, что у Катаева она равна самой себе, и, если бы нам предложили для жизни несколько Одесс, мы предпочли бы именно катаевскую.
Жванецкий. Именно он стал "литературным одесситом № 1" позднесоветского и постсоветского времени. Искрящийся талант, помноженный на поразительную жизнеспособность, позволил Жванецкому утвердиться на общесоюзном Парнасе, как единственному полпреду одесской темы в советской литературе. Остальные не попали в эту квоту и так и остались в "городе у моря" наедине с ограниченным (в прямом и переносном смысле) читателем и мизерными провинциальными тиражами. Когда читаешь сегодня Вадима Ярмолинца, Ефима Ярошевского, Бориса Херсонского, Игоря Павлова, Юрия Овтина, Анатолия Гланца, Петра Межурицкого, то диву даешься: где же они раньше-то были? Вот ведь настоящая, настоянная на подлинной Одессе литература!
Но все действительное разумно, все разумное действительно. Да не обидятся перечисленные авторы, у них не хватило волевого усилия, чтобы повторить путь своих "отцов": тех же Бабеля, Катаева, Ильфа и Петрова, Багрицкого, Паустовского, Светлова, Славина, Олеши и, наконец, самого Жванецкого. Наиболее искренние из них сами с зубовным скрежетом признаются в этом:

"Я не говорю об общем, так сказать, духе времени. Нет. Я имею в виду другое: наши завихрения. Мучительные самокопания. Хиромантию. Столоверчение. Словоблудие. Нечистую совесть. Онанизм (совместный). Демонизм (в масштабе квартала). Душевный запой. Какойто пар... вернее паралич воли. А результат вот он: загубленный артистизм, голос, севший на мель, слабо тренированные десны, запущенный сад души. Усталость. Тоска. Поседение, дряхлость, запоры, любовные неудачи, дрязги, закат полный звездец..." (Ефим Ярошевский, "Провинциальный романс")

То есть не хватило здорового честолюбия, деловой хватки, пластичности всего того, из чего состоял советский писатель и что с блеском демонстрировал Михаил Жванецкий. За Бабеля меня били уже однажды палками, а за Жванецкого, чего доброго, поколотят оглоблями, но все равно скажу.
Жванецкий, в сущности, продолжил галерею одесских шутов, начатых "Одесскими рассказами" и "Интервенцией" Льва Славина. Он математически точно угадал конъюнктуру ожиданий: именно такой опереточный "город у моря" нужен был советскому культурно-политическом официозу в качестве дозированной фронды; и именно такая хохмаческая Одесса больше устраивала незамысловатого зрителя, слушателя и читателя. Жванецкий с блеском удовлетворил и продолжает удовлетворять эту потребность. Горький одесский опыт Валентина Катаева меньше востребован современным разночинным читателем, нежели искрящиеся байки Бабеля и Жванецкого. Так сказать,

Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.

Теперь о "Сетевом Дюке", который здесь очень даже при чем. На сегодня он аккумулировал практически всех авторов одесской темы. Этот орден последних могикан разделился на тех, кто послушно следует в фарватере Бабеля и Жванецкого, и тех, кто им противостоит. Первых, разумеется, больше. Номинационные корзины "Малой прозы" и "Nonfiction" ломятся от клонированных Бабелей и Жванецких, послушно воспроизводящих "фирму": стеб, прикол, дерибасовский прикид, лингвистическая гримаса. У Марселя Марсо есть гениальная реприза: его персонаж так долго любовался своей маской, что она к нему приросла, и когда он однажды попытался сорвать ее, у него ничего не получилось.
Тем большее восхищение вызывают у автора этих строк такие произведения, как "В краю чужом" Давида Шехтера, "Коллекционер" Александра Бирнштейна, "Рассказ без названия" Алекса Рапопорта, "Баба Слува" Романа Перельштейна и многие другие, где из-под опереточной Одессы является другая, настоящая Одесса радостей и тревог и где главенствуют не эстрадные "кажимости", а честные, как черный хлеб, "сущности".
Вопрос к читателю-одесситу: "бабелевская" или "катаевская" Одесса находится ближе к своему оригиналу?

добавлено спустя 2 минут

М. Жванецкий

Ничто так не приободряет человека, как личный опыт... Билеты у спекулянта взял в кино. Оказалось, на вчера, в другом городе и не в кино, а куда-то в планетарий. Черт с ним. Но опыт приобрел. Теперь дудки меня объедешь... Теперь билеты - намертво! Пока сам не обожжешься, никто тебе не докажет.

Копил на машину. Предупреждали! Ничего, купил. Подержанную. Всего пятьсот тысяч прошла, прогрохала. Доехал домой, а из дому - ни колесом. Ни гудком! Даже дверцу не откроешь. Что с ней ни делал - не идет, стерва! Все, что накопил, в нее вбухал и продать не могу... Вдряпался, конечно. Но опыт приобрел. Теперь на машину веревкой не затянешь. Даже разговоров избегаю.

Все самому надо испытать. Только на себе. Ничто так не убеждает, как собственный затылок. Говорили, готовый бери. А я сшил... Портной как летчик. Он ошибется - я погиб. В общем, снять не могу. Трещит. Под горячей водой снимали. Дудки я теперь шить буду. Убедился. Конечно, средств на все эти опыты уходит - будь здоров. От еды временно отказался... Но неоценимый опыт приобрел. Багаж. Мудрость. Будет что молодежи рассказать!

Пошел к зубному технику одному. Они со стоматологом вместе. Ай!.. Чего они там?.. Ой, они там чего-то плавили вдвоем, в тигле... Чего-то там автогеном варили... Гипсом заливали... Еле отодрали... Вместе со своими зубами отодрали... И выколотить не могли, так и выбросили. Теперь, конечно, "с", "ж", "з", "ф", "к", "п", "ч", "ш", "щ" не выговариваю, но опыт приобрел. Теперь я к этим двум жукам ни ногой. Хо-хо! Теперь ты меня там увидишь?! Я у них первым был, оказывается... Ничего, зато они у меня последние. Без зубов и без букв как-нибудь проживу, а они меня теперь увидят!.. Задним умом буду крепок, если передним не прошибаю.

Этот тип косой мне заграничную радиолу подбросил. "Хрундик". Многооборотную. С пяти метров берет. В его руках, на пустыре, она все брала. А у меня теперь на ней только чайник - "Маяк" с трудом... А я на нее сверхурочно, как дурачок, пульман цемента на горбу... А "Маяк" любой наш репродуктор берет, за пять рублей. Ничего. Поумнел. Опыт есть. Я теперь того косого за квартал... Найдет он меня... На всю жизнь зарекся радиолы брать... Шалишь! Умнеем на глазах!

С этой тоже так нехорошо получилось... С личной жизнью. Нелегко... Ой!.. Ну, дает она мне прикурить... Ой!.. Один раз ей изменил. Разок... Но теперь опыт есть. Обжегся. Все! Теперь ни ногой... Конечно, малость подзалетел... Платим теперь... Выплачиваем... Доходит до того, что в получку шесть рублей получаем. Двое там растут... Но опыт есть. Дудки теперь домой провожать, только до троллейбуса. Извините, я теперь опытный.

Что еще мне осталось?.. Ерунда. Почти все на своем опыте испытал.

Это все теория: красный свет, зеленый свет, а пока тебя не переедет, пока грузовик на себе не почувствуешь - никому не поверишь.

Фифачка
15.08.2006, 13:32
Философы.

infusoriatufelka
15.08.2006, 13:37
крутая ветка получилась :) вечером прочту, сэнкс, клерк :)

priest
15.08.2006, 14:49
Прикольно,....ещё..

infusoriatufelka
15.08.2006, 16:08
Офигенный критик Сердюченко.. сейчас таких уже мало. в форумах во многих жванецкого ругают. по-моему просто за то, что он еврей и что он все поливает. но он же здесь живет тоже, не с запада поливает. хороший писатель, мне нравится, не так много читала, но много слышала в детстве в исполнении райкина. но на следующие 500 лет или даже 200 жванецкий отсеется, помнить его врядли будут, единицы.. булгаков останется навсегда, ильф- петров тоже останутся на 500 лет. имхо.. ну народные писатели.. любимые.. увесь народ любит )))))))) пьет, дерется, матерится а этих боготворит :)

Фифачка
15.08.2006, 16:37
Я знала таких, кто даже не слышал про Ильфа и Петрова. И подозреваю, что при таких делах, знать их будут только историки. И даже не через 500, а через два поколения. Жалко конечно. Хотя вот Достоевского и Толстых будут помнить и читать и через тысячу лет. Правда, как историческую литературу.

FineReader
15.08.2006, 16:53
Высоцкого уже не знают. Я лет 7-10 назад разговаривал с девушкой, которая поинтересовалась у меня кто такой Высоцкий. Так-то... А вы говорите Толстой, Булгаков

infusoriatufelka
15.08.2006, 17:00
FineReader :
Высоцкого уже не знают. Я лет 7-10 назад разговаривал с девушкой, которая поинтересовалась у меня кто такой Высоцкий. Так-то... А вы говорите Толстой, Булгаков


в угол .. на горох.. розги

ну хоть поинтересовалась высоцким, на том спасибо ))

Фифачка
15.08.2006, 17:04
А я Высоцкого тоже не люблю. У него все песни с надрывом. Даже лирические. Есть парочка, которые я обожаю, потому что сама люблю в горах бывать. В прошлом году в пятигорске зимний отпуск провела. Так частенько вспоминала про "Здесь вам не равнина здесь климат иной...". Мы жили в отеле на приэльбрусье, который все спасатели говорили, что его обязательно скоро завалит. И никто из нас не сбежал на другой курорт или в Пятигорск. Все сидели и ждали, когда же лавина эта пойдет. Я со спасателями даже на ледник поднималась они по работе я с ними как курортница. Веселила их там. :о)

FineReader
15.08.2006, 17:31
ну хоть поинтересовалась высоцким, на том спасибо ))
Я в осадок выпал... Потом долго объяснял... Не знаю, был ли толк...

А я Высоцкого тоже не люблю.
Не любить и не знать - разные вещи.

У него все песни с надрывом.
А я за надрыв как раз и люблю... Человек жил и писал на краю... Воин, одно слово. Но не безупречный. Хотя, бился как мог.

Фифачка
15.08.2006, 18:33
Я бы могла развить эту тему "надрыва", но оставлю ее для темы самобытность. Там долго писать. А я еще не готова столько времени потратить :о)

infusoriatufelka
16.08.2006, 10:21
ДВУЛИКИЙ ЧЕМС
На ст. Фастов ЧМС издал распоряжение о том, чтобы ни один служащий не давал корреспонденции в газеты без его просмотра.
А когда об этом узнал коррес-
пондент, ЧМС испугался и спрятал
книгу распоряжений под замок.
Рабкор 742
— Я пригласил вас, товарищи, — начал Чемс, — с тем, чтобы сообщить вам пакость: до моего сведения дошло, что многие из вас в газеты пишут?
Приглашенные замерли.
— Не ожидал я этого от моих дорогих сослуживцев, — продолжал Чемс горько. — Солидные такие чиновники... то бишь служащие... И не угодно ли... Ай, ай, ай, ай, ай!
И Чемсова голова закачалась, как у фарфорового кота.
— Желал бы я знать, какой это пистолет наводит тень на нашу дорогую станцию? То есть ежели бы я это знал... Тут Чемс пытливо обвел глазами присутствующих.
— Не товарищ ли это Бабкин?
Бабкин позеленел, встал и сказал, прижимая руку к сердцу:
— Ей-богу... честное слово... клянусь... землю буду есть... икону сыму... Чтоб я не дождался командировки на курорт... чтоб меня уволили по сокращению штатов... если это я!
В речах его была такая искренность, сомневаться в которой было невозможно.
— Ну тогда, значит, Рабинович? Рабинович отозвался немедленно:
— Здравствуйте! Чуть что, сейчас — Рабинович. Ну конечно, Рабинович во всем виноват! Крушение было — Ра-
бинович. Скорый поезд опоздал на восемь часов — тоже Рабинович. Спецодежду задерживают — Рабинович! Гин-денбурга выбрали — Рабинович? И в газеты писать — тоже Рабинович? А почему это я, Рабинович, а не он, Азеберд-жаньян?
Азеберджаньян ответил:
— Не ври, пожалста! У меня даже чернил нету в доме. Только красное азербайджанское вино.
— Так неужели это Бандуренко? — спросил Чемс. Бандуренко отозвался:
— Чтоб я издох!..
— Странно. Полная станция людей, чуть не через день какая-нибудь этакая корреспонденция, а когда спрашиваешь: «Кто?» — виновного нету. Что ж, их святой дух пишет?
— Надо полагать, — молвил Бандуренко.
— Вот я б этого святого духа, если бы он только мне попался! Ну ладно, Иван Иваныч, читайте им приказ, и чтоб каждый расписался!
Иван Иваныч встал и прочитал:
«Объявляю всем служащим вверенного мне... мною замечено... обращаю внимание... недопустимость... и чтоб не смели, одним словом...»С тех пор станция Фастов словно провалилась сквозь землю. Молчание.
— Странно, — рассуждали в столице, — большая такая станция, а между тем ничего не пишут. Неужели там у них никаких происшествий нет? Надо будет послать к ним корреспондента.Вошел курьер и сказал испуганно:
— Там до вас, товарищ Чемс, корреспондент приехал.
— Врешь, — сказал Чемс, бледнея, — не было печали! То-то мне всю ночь снились две большие крысы... Боже мой, что теперь делать?.. Гони его в шею... То бишь проси его сюда... Здрасте, товарищ... Садитесь, пожалуйста. В кресло садитесь, пожалуйста. На стуле вам слишком твердо будет. Чем могу служить? Приятно, приятно, что заглянули в наши отдаленные Палестины!
— Я к вам приехал связь корреспондентскую наладить.
— Да господи! Да, боже ж мой! Да я же полгода бьюсь, чтобы наладить ее, проклятую. А она не налаживается. Уж такой народ. Уж до чего дикий народ, я вам скажу по секрету, прямо ужас. Двадцать тысяч раз им твердил; «Пишите, черти полосатые, пишите!» — ни черта они не пишут, только пьянствуют. До чего дошло: несмотря на то что я перегружен работой, как вы сами понимаете, дорогой товарищ, сам им предлагал: «Пишите, говорю, ради всего святого, я сам вам буду исправлять корреспонденции, сам помогать буду, сам отправлять буду, только пишите, чтоб вам ни дна ни покрышки». Нет, не пишут! Да вот я вам сейчас их позову, полюбуйтесь сами на наше фастовское народонаселение. Курьер, зови служащих ко мне в кабинет.
Когда все пришли, Чемс ласково улыбнулся, ухмыльнулся одной щекой корреспонденту, а другой служащим и сказал:
— Вот, дорогие товарищи, зачем я вас пригласил. Извините, что отрываю от работы. Вот товарищ корреспондент прибыл из центра просить вас, товарищи, чтобы вы, товарищи, не ленились корреспондировать нашим столичным товарищам. Неоднократно я уже просил вас, товарищи...
— Это не мы! — испуганно ответили Бабкин, Рабинович, Азеберджаньян и Бандуренко.
— Зарезали, черти! — про себя воскликнул Чемс и продолжал вслух, заглушая ропот народа: — Пишите, товарищи, умоляю вас, пишите! Наша союзная пресса уже давно ждет наших корреспонденции, как манны небесной, если можно так выразиться. Что же вы молчите?
Народ безмолвствовал.
Михаил Б.

priest
16.08.2006, 11:07
интересненько

infusoriatufelka
16.08.2006, 11:20
FineReader :
Высоцкого уже не знают. Я лет 7-10 назад разговаривал с девушкой, которая поинтересовалась у меня кто такой Высоцкий. Так-то... А вы говорите Толстой, Булгаков


для девушки :)

http://img225.imageshack.us/img225/7828/3383ld1.th.jpg (http://img225.imageshack.us/my.php?image=3383ld1.jpg)

FineReader
16.08.2006, 11:50
для девушки
:) К сожалению, вряд ли я ее еще когда-нибудь встречу

infusoriatufelka
16.08.2006, 12:40
Рукописи не горят :) м.б. не смог принять того, что гоголь все же сжег свой второй том мертвых душ и воскресил его одной фразой :) а то! :) любимый писатель булгакова.
продолжим рубрику неизвестного чтива ( оговорюсь, наверняка эти отрывки тоже где-то печатали, ну так и перечитать иногда полезно )


уж больно требователен был к своему тексту, ему все это показалось не литературой... эх.. почитал бы современных.. минаева что ли.. была бы машина времени.. николай васильевич бы прочел, ужаснулся и не сжег свой второй том, понял бы что так он (гоголь )))еще 500 лет никто не сможет написать, даже булгаков :)

второй том мертвых душ. отрывок. гоголь николай васильевич
Но дверь растворилась. Ротозей Емельян и вор Антошка явились с салфетками, накрыли стол, поставили поднос с шестью графинами разноцветных настоек. Скоро вокруг подносов и графинов обстановилось ожерелье тарелок — икра, сыры, соленые грузди, опенки, да новые приносы из кухни чего-то в закрытых тарелках, сквозь которые слышно было ворчавшее масло. Ротозей Емельян и вор Антошка были народ хороший и расторопный. Названья эти хозяин давал только потому, что без прозвищ все как-то выходило пресно, а он пресного не любил; сам был добр душой, но словцо любил пряное. Впрочем, и люди за это не сердились.
Закуске последовал обед. Здесь добродушный хозяин сделался совершенным разбойником. Чуть замечал у кого один кусок, подкладывал ему тут же другой, приговаривая: "Без пары ни человек, ни птица не могут жить на свете" . Съедал гость два — подваливал ему третий, приговаривая: "Что ж за число два? Бог любит троицу" . Съедал гость три — он ему: "Где ж бывает телега о трех колесах? Кто ж строит избу о трех углах?" На четыре у него была опять поговорка, на пять — тоже. Чичиков съел чего-то чуть ли не двенадцать ломтей и думал: "Ну, теперь ничего не приберет больше хозяин" . Не тут-то было: хозяин, не говоря ни слова, положил ему на тарелку хребтовую часть теленка, жаренного на вертеле, лучшую часть, какая ни была, с почками, да и какого теленка!
— Два года воспитывал на молоке,— сказал хозяин,— ухаживал, как за сыном!
— Не могу!— сказал Чичиков.
— Да вы попробуйте, да потом скажите: не могу!
— Не взойдет. Нет места.
— Да ведь и в церкви не было места. Взошел городничий — нашлось. А ведь была такая давка, что и яблоку негде было упасть. Вы только попробуйте: этот кусок — тот же городничий.
Попробовал Чичиков — действительно, кусок был вроде городничего. Нашлось ему место, а казалось, ничего нельзя было поместить.
С винами была тоже история. Получивши деньги из ломбарда, Петр Петрович запасся провизией на десять лет вперед. Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола — как бы ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды.

FineReader
16.08.2006, 13:36
:D Афигеть. Аффтар жжот... блин, уже сжог... :cry:

infusoriatufelka
16.08.2006, 17:23
Очень известное чтиво ))) ну так.. слава богу аффтар не сжог.. гоголь. женитьба.

Арина Пантелеймоновна. Ну уж, чай, хороших приманила!
Агафья Тихоновна. А сколько их? много?
Фекла. Да человек шесть есть.
Агафья Тихоновна (вскрикивает). Ух!
Фекла. Ну что ж ты, мать моя, так вспорхнулась? Лучше выбирать: один не
придется, другой придется.
Агафья Тихоновна. Что ж они: дворяне?
Фекла. Все как на подбор. Уж такие дворяне, что еще и не было таких.
Агафья Тихоновна. Ну, какие же, какие?
Фекла. А славные все такие, хорошие, аккуратные. Первый Балтазар
Балтазарович Жевакин, такой славный, во флоте служил, -- как раз по тебе
придется. Говорит, что ему нужно, чтобы невеста была в теле, а поджаристых
совсем не любит. А Иван-то Павлович, что служит езекухтором, такой важный,
что и приступу нет. Такой видный из себя, толстый; как закричит на меня: "Ты
мне не толкуй пустяков, что невеста такая и эдакая! ты скажи напрямик,
сколько за ней движимого и недвижимого?" -- "Столько-то и столько-то, отец
мой!" -- "Ты врешь, собачья дочь!" Да еще, мать моя, вклеил такое словцо, что
и неприлично тебе сказать. Я так вмиг и опознала: э, да это должен быть
важный господин.
Агафья Тихоновна. Ну, а еще кто?
Фекла. А еще Никанор Иванович Анучкин. Это уж такой великатный! а губы,
мать моя, -- малина, совсем малина! такой славный. "Мне, говорит, нужно,
чтобы невеста была хороша собой, воспитанная, чтобы и по французскому умела
говорить". Да, тонкого поведенья человек, немецкая штука! А сам-то такой
субтильный, и ножки узенькие, тоненькие.
Агафья Тихоновна. Нет, мне эти субтильные как-то не того... не знаю...
Я ничего не вижу в них...
Фекла. А коли хочешь поплотнее, так возьми Ивана Павловича. Уж лучше
нельзя выбрать никого. Уж тот, ночи сказать, барин так барин: мало в эти
двери не войдет, -- такой славный.
Агафья Тихоновна. А сколько лет ему?
Фекла. А человек еще молодой: лет пятьдесят, да и пятидесяти еще нет.
Агафья Тихоновна. А фамилия как?
Фекла. А фамилия Иван Павлович Яичница.
Агафья Тихоновна. Это такая фамилия?
Фекла. Фамилия.
Агафья Тихоновна. Ах боже мой, какая фамилия! Послушай, Феклуша, как же
это, если я выйду за него замуж и вдруг буду называться Агафья Тихоновна
Яичница? Бог знает что такое!
Фекла. И, мать моя, да на Руси есть такие прозвища, что только плюнешь
да перекрестишься, коли услышишь. А пожалуй, коли не нравится прозвище, то
возьми Балтазара Балтазаровича Жевакина -- славный жених.
Агафья Тихоновна. А какие у него волосы?
Фекла. Хорошие волосы.
Агафья Тихоновна. А нос?
Фекла. Э... и нос хороший. Все на своем месте. И сам такой славный.
Только не погневайся: уж на квартире одна только трубка и стоит, больше
ничего нет -- никакой мебели.
Агафья Тихоновна. А еще кто?
Фекла. Акинф Степанович Пантелеев, чиновник, титулярный советник,
немножко заикается только, зато уж такой скромный.
Арина Пантелеймоновна. Ну что ты все: чиновник, чиновник! А не любит ли
он выпить, вот, мол, что скажи.
Фекла. А пьет, не прекословлю, пьет. Что ж делать, уж он титулярный
советник; зато такой тихий, как шелк.
Агафья Тихоновна. Ну нет, я не хочу, чтобы муж у меня был пьяница.
Фекла. Твоя воля, мать моя! Не хочешь одного, возьми другого. Впрочем,
что ж такого, что иной раз выпьет лишнее, -- ведь не всю же неделю бывает
пьян: иной день выберется и трезвый.
Агафья Тихоновна. Ну, и еще кто?
Фекла. Да есть еще один, да тот только такой... бог с ним! Эти будут
почище.
Агафья Тихоновна. Ну, да кто же он?
Фекла. А не хотелось бы и говорить про него. Он-то, пожалуй, надворный
советник и петлицу носит, да уж на подъем куды тяжел, не выманишь из дому.
Агафья Тихоновна. Ну, а еще кто? Ведь тут только всего пять, а ты
говорила шесть.
Фекла. Да неужто тебе еще мало? Смотри ты, как тебя вдруг поразобрало,
а ведь давича было испугалась.
Арина Пантелеймоновна. Да что с них, с дворян-то твоих? Хоть их у тебя
и шестеро, а, право, купец один станет за всех.
Фекла. А нет, Арина Пантелеймоновна. Дворянин будет почтенней.
Арина Пантелеймоновна. Да что в почтенье-та? А вот Алексей Дмитриевич
да в собольей шапке, в санках-то как прокатится...
Фекла. А дворянин-то с аполетой пройдет навстречу, скажет: "Что ты,
купчишка? свороти с дороги!" Или: "Покажи, купчишка, бархату самого
лучшего!" А купец: "Извольте, батюшка!" -- "А сними-ка, невежа, шляпу!" -- вот
что скажет дворянин.
Арина Пантелеймоновна. А купец, если захочет, не даст сукна; а вот
дворянин-то и голенькой, и не в чем ходить дворянину!
Фекла. А дворянин зарубит купца.
Арина Пантелеймоновна. А купец пойдет жаловаться в полицию.
Фекла. А дворянин пойдет на купца к сенахтору.
Арина Пантелеймоновна. А купец к губернахтору.
Фекла. А дворянин...
Арина Пантелеймоновна. Врешь, врешь: дворянин... Губернахтор больше
сенахтора! Разносилась с дворянином! а дворянин при случае так же гнет
шапку...
В дверях слышен звонок.
Никак, звонит кто-то.
Фекла. Ахти, это они!

FineReader
17.08.2006, 07:02
:D Мы это в школьном театре ставили... Столько лет уже прошло, правда... Классика!

priest
24.08.2006, 08:36
Чегось завяла эта ветка ????

FineReader
24.08.2006, 09:34
:D Поднимем... Зацените... По-моему, это про нас(современное общество)

V. ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР.

Ведь вот и тут без предисловия невозможно, - то-есть без литературного
предисловия, тфу! - засмеялся Иван, - а какой уж я сочинитель! Видишь,
действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда, - тебе,
впрочем, это должно быть известно еще из классов, - тогда как раз было в
обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Я уж про
Данта не говорю. Во Франции судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи
давали целые представления. в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов,
святых. Христа и самого бога. Тогда все это было очень простодушно. В Notre
Dame de Paris у Виктора Гюго в честь рождения французского дофина, в Париже,
при Лудовике XI, в зале ратуши дается назидательное и даровое представление
народу под названием: Le bon jugement de la tres sainte et gracieuse Vierge
Marie, где и является она сама лично и произносит свой bon jugement. У нас в
Москве, в до-Петровскую старину, такие же почти драматические представления,
из Ветхого Завета особенно, тоже совершались по временам; но кроме
драматических представлений по всему миру ходило тогда много повестей и
"стихов", в которых действовали по надобности святые ангелы, и вся сила
небесная. У нас по монастырям занимались тоже переводами, списыванием и даже
сочинением таких поэм, да еще когда - в татарщину. Есть, например, одна
монастырская поэмка (конечно с греческого): Хождение Богородицы по мукам, с
картинами и со смелостью не ниже Дантовских. Богоматерь посещает ад, и
руководит ее "по мукам" архангел Михаил. Она видит грешников и мучения их.
Там есть между прочим один презанимательный разряд грешников в горящем
озере: которые из них погружаются в это озеро так что уж и выплыть более не
могут, то "тех уже забывает бог" - выражение чрезвычайной глубины и силы. И
вот, пораженная и плачущая богоматерь падает пред престолом божиим и просит
всем во аде помилования, всем, которых она видела там, без различия.
Разговор ее с богом колоссально интересен. Она умоляет, она не отходит, и
когда бог указывает ей на прогвожденные руки и ноги ее сына и спрашивает:
как я прощу его мучителей, - то она велит всем святым, всем мученикам, всем
ангелам и архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без
разбора. Кончается тем, что она вымаливает у бога остановку мук на всякий
год, от великой пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят
господа и вопиют к нему: "Прав ты, господи, что так судил". Ну вот и моя
поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене
является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и
проходит. Пятнадцать веков уже минуло тому, как он дал обетование придти во
царствии своем, пятнадцать веков, как пророк его написал: "Се гряду скоро".
"О дне же сем и часе не знает даже и сын. токмо лишь отец мой небесный", как
изрек он и сам еще на земле. Но человечество ждет его с прежнею верой и с
прежним умилением. О, с большею даже верой, ибо пятнадцать веков уже минуло
с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку:
Верь тому, что сердце скажет,
Нет залогов от небес.
И только лишь одна вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много
чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления; к иным праведникам,
по жизнеописаниям их, сходила сама царица небесная. Но дьявол не дремлет, и
в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес. Как раз
явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда,
"подобная светильнику" (то-есть церкви) "пала на источники вод, и стали они
горьки". Эти ереси стали богохульно отрицать чудеса. Но тем пламеннее верят
оставшиеся верными. Слезы человечества восходят к нему попрежнему, ждут
его, любят его, надеются на него, жаждут пострадать и умереть за него, как
и прежде... И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: "Бо
господи явися нам", столько веков взывало к нему, что он, в неизмеримом
сострадании своем, возжелал снизойти к молящим. Снисходил. посещал он и до
этого иных праведников, мучеников и святых отшельников еще на земле, как и
записано в их "житиях". У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов
своих, возвестил, что

Удрученный ношей крестной
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил благословляя.

Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот он возжелал появиться
хоть на мгновенье к народу, - к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному,
но младенчески любящему его народу. Действие у меня в Испании, в Севилье, в
самое страшное время инквизиции, когда во славу божию в стране ежедневно
горели костры и

В великолепных автодафе
Сжигали злых еретиков.

О, это конечно было не то сошествие, в котором явится он, по обещанию
своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно, "как
молния, блистающая от востока до запада". Нет, он возжелал хоть на мгновенье
посетить детей своих и именно там, где как раз затрещали костры еретиков. По
безмерному милосердию своему, он проходит еще раз между людей в том самом
образе человеческом, в котором ходил три года между людьми пятнадцать веков
назад. Он снисходит на "стогны жаркие" южного города, как раз в котором
всего лишь накануне в "великолепном автодафе", в присутствии короля, двора,
рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном
населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом
чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. Он появился тихо,
незаметно, и вот все - странно это - узнают его. Это могло бы быть одним из
лучших мест поэмы, - то-есть почему именно узнают его. Народ непобедимою
силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом него, следует за ним.
Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания. Солнце
любви горит в его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей его
и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью. Он простирает к
ним руки, благословляет их, и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам
его, исходит целящая сила. Вот из толпы восклицает старик, слепой с детских
лет: "Господи, исцели меня, да и я тебя узрю", и вот как бы чешуя сходит с
глаз его, и слепой его видит. Народ плачет и целует землю, по которой идет
он. Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: "Осанна!" "Это он, это
сам он, повторяют все, это должен быть он, это никто как он". Он
останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во
храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нем семилетняя
девочка, единственная дочь одного знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит
весь в цветах. "Он воскресит твое дитя", кричат из толпы плачущей матери.
Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови.
Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его:
,,Если это ты, то воскреси дитя мое!" восклицает она, простирая к нему руки.
Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его. Он глядит
с состраданьем, и уста его тихо и еще раз произносят: "Талифа куми" - "и
восста девица". Девочка подымается в гробе, садится и смотрит улыбаясь
удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с
которым она лежала во гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту
самую минуту вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий
инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим
лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится как огненная искорка
блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких
красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов Римской веры, - нет, в
эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в
известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и "священная"
стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он все видел, он
видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо его
омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает
зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот,
такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему
народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди
гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его.
Толпа моментально вся как один человек склоняется головами до земли пред
старцем-инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража
приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании
святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и
"бездыханная" севильская ночь. Воздух "лавром и лимоном пахнет". Среди
глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий
инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь
за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту
или две, всматривается в лицо его. Наконец тихо подходит, ставит светильник
на стол и говорит ему:
- Это ты? ты? - Но не получая ответа быстро прибавляет: - Не отвечай,
молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и
права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде.
Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но
знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это
или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как
злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги,
завтра же, по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру
угли, знаешь ты это? Да, ты может быть это знаешь, - прибавил он в
проникновенном раздумьи, ни на мгновение не отрывался взглядом от своего
пленника.
- Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? - улыбнулся все время молча
слушавший Алеша, - прямо ли безбрежная фантазия или какая-нибудь ошибка
старика, какое-нибудь невозможное qui pro quo?
- Прими хоть последнее, - рассмеялся Иван, - если уж тебя так
разбаловал современный реализм, и ты не можешь вынести ничего
фантастического - хочешь qui pro quo, то пусть так и будет. Оно правда, -
рассмеялся он опять, - старику девяносто лет, и он давно мог сойти с ума на
своей идее, Пленник же мог поразить его своею наружностью. Это мог быть
наконец просто бред, видение девяностолетнего старика пред смертью, да еще
разгоряченного вчерашним автодафе во сто сожженных еретиков. Но не все ли
равно нам с тобою, что qui pro quo, что безбрежная фантазия? Тут дело в том
только, что старику надо высказаться, что наконец за все девяносто лет он
высказывается и говорит вслух то, о чем все девяносто лет молчал.
- А пленник тоже молчит? Глядит на него и не говорит ни слова?
- Да так и должно быть во всех даже случаях, - опять засмеялся Иван. -
Сам старик замечает ему, что он и права не имеет ничего прибавлять к тому,
что уже прежде сказано. Если хочешь, так в этом и есть самая основная черта
римского католичества, по моему мнению по крайней мере: "все дескать
передано тобою папе и все стало быть теперь у папы, а ты хоть и не приходи
теперь вовсе, не мешай до времени по крайней мере". В этом смысле они не
только говорят, но и пишут, иезуиты по крайней мере. Это я сам читал у их
богословов. "Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира,
из которого ты пришел?" - спрашивает его мой старик и сам отвечает ему за
него, - "нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде
сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую ты так стоял, когда
был на земле. Все, что ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей,
ибо явится как чудо, а свобода их веры тебе была дороже всего еще тогда,
полторы тысячи лет назад. Не ты ли так часто тогда говорил: "Хочу сделать
вас свободными". Но вот ты теперь увидел этих "свободных" людей, -
прибавляет вдруг старик со вдумчивою усмешкой. - "Да, это дело нам дорого
стоило" - продолжал он строго смотря на него, - "но мы докончили наконец это
дело, во имя твое. Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь
это кончено и кончено крепко. Ты не веришь, что кончено крепко? Ты смотришь
на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь
и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне,
а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к
ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль ты желал, такой ли свободы?"
- Я опять не понимаю, - прервал Алеша, - он иронизирует, смеется?
- Ни мало. Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они
побороли свободу, и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми.
"Ибо теперь только (то-есть он конечно говорит про инквизицию) стало
возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен
бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя предупреждали", -
говорит он ему, - "ты не имел недостатка в предупреждениях и указаниях, но
ты не послушал предупреждений, ты отверг единственный путь, которым можно
было устроить людей счастливыми, но к счастью уходя ты передал дело нам. Ты
обещал, ты утвердил своим словом, ты дал нам право связывать и развязывать,
и уж конечно не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем же ты
пришел нам мешать?"
- А что значит: не имел недостатка в предупреждении и указании? -
спросил Алеша.
- А в этом-то и состоит главное, что старику надо высказать.
- "Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, - продолжает
старик, - великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах,
что он будто бы "искушал" тебя. Так ли это? И можно ли было сказать хоть
что-нибудь истиннее того, что он возвестил тебе в трех вопросах, и что ты
отверг, и что в книгах названо "искушениями"? А между тем, если было
когда-нибудь на земле совершено настоящее, громовое чудо, то это в тот день,
в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и
заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для
примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и
что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в
книги, и для этого собрать всех мудрецов земных - правителей,
первосвященников, ученых, философов, поэтов, и задать им задачу: придумайте,
сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы
размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только
фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, - то думаешь
ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать
хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые
действительно были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж
по одним вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что
имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо
в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся
дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все
неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле.
Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь,
когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что все в этих трех вопросах до
того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или
убавить от них ничего нельзя более.
Реши же сам, кто был прав: ты или тот, который тогда вопрошал тебя?
Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: "Ты хочешь
идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они,
в простоте своей и прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить,
которого боятся они и страшатся, - ибо ничего и никогда не было для человека
и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в
этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит
человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее,
что ты отымешь руку свою и прекратятся им хлебы твои". Но ты не захотел
лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил
ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым
хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на
тебя дух земли и сразится с тобою и победит тебя и все пойдут за ним,
восклицая: "Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!" Знаешь ли
ты, что пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и
науки, что преступления нет, а стало быть нет и греха, а есть лишь только
голодные. "Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!" вот что напишут на
знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм твой. На
месте храма твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная
Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но все же ты
бы мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания людей,
- ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своею башней! Они
отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем
вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют к нам: "Накормите нас, ибо те,
которые обещали нам огонь с небеси, его не дали". И тогда уже мы и достроим
их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь мы, во имя твое, и
солжем, что во имя твое. О, никогда, никогда без нас они не накормят себя.
Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но
кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажу нам:
"лучше поработите нас, но накормите нас". Поймут наконец сами, что свобода и
хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не
сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда
и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты
обещал им хлеб небесный, но повторяю опять, может ли он сравниться в глазах
слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным? И
если за тобою, во имя хлеба небесного, пойдут тысячи и десятки тысяч, то что
станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в
силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль тебе дороги лишь
десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные как
песок морской слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для
великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но
под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут
считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить
свободу и над ними господствовать, - так ужасно им станет под конец быть
свободными! Но мы скажем, что послушны тебе и господствуем во имя твое. Мы
их обманем опять, ибо тебя мы уж не пустим к себе. В обмане этом и будет
заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот
первый вопрос в пустыне, и вот что ты отверг во имя свободы, которую
поставил выше всего. А между тем в вопросе этом заключалась великая тайна
мира сего. Приняв "хлебы", ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску
человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе -
это: "пред кем преклониться?" Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для
человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем
преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно,
столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним
преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы
сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое,
чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все
вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение
каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Из-за
всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и
взывали друг к другу: "бросьте ваших богов и придите поклониться нашим, не
то смерть вам и богам вашим! И так будет до скончания мира, даже и тогда,
когда исчезнут в мире и боги: все равно падут пред идолами. Ты знал, ты не
мог не знать эту основную тайну природы человеческой, но ты отверг
единственное абсолютное знамя, которое предлагалось тебе, чтобы заставить
всех преклониться пред тобою бесспорно, - знамя хлеба земного, и отверг во
имя свободы и хлеба небесного. Взгляни же, что сделал ты далее. И все опять
во имя свободы! Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как
найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это
несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто
успокоит их совесть. С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и
человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время
кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя, - о, тогда он даже бросит хлеб
твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом ты был прав. Ибо
тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего
жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не
согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы
кругом его все были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того, чтоб
овладеть свободой людей, ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл, что
спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра
и зла? Нет ничего обольстительнее для человека как свобода его совести, но
нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести
человеческой раз навсегда - ты взял все, что есть необычайного, гадательного
и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил
как бы и не любя их вовсе, - и это кто же: тот, который пришел отдать за них
жизнь свою! Вместо того, чтоб овладеть людскою свободой, ты умножил ее и
обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал
свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за тобою, прельщенный и
плененный тобою. Вместо твердого древнего закона, - свободным сердцем должен
был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве
твой образ пред собою, - но неужели ты не подумал, что он отвергнет же
наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким
страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не
в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем
сделал ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом, сам
ты и положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в
этом более. А между тем, то ли предлагалось тебе? Есть три силы,
единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть
этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, - эти силы: чудо, тайна и
авторитет. Ты отверг и то и другое и третье и сам подал пример тому. Когда
страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине храма и сказал тебе: "Если
хочешь узнать, сын ли ты божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что
ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и не расшибется и узнаешь тогда,
сын ли ты божий, и докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего", но ты,
выслушав, отверг предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно ты
поступил тут гордо и великолепно как бог, но люди-то, но слабое бунтующее
племя это - они-то боги ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь
движение броситься вниз, ты тотчас бы и искусил господа, и веру в него всю
потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы
умный дух, искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели
ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу
подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть
чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и
мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением
сердца? О, ты знал, что подвиг твой сохранится в книгах, достигнет глубины
времен и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя тебе, и человек
останется с богом, не нуждаясь в чуде. Но ты не знал, что чуть лишь человек
отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько
бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то
насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому
чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и
безбожником. Ты не сошел со креста, когда кричали тебе, издеваясь и дразня
тебя: "Сойди со креста и уверуем, что это ты". Ты не сошел потому, что,
опять-таки, не захотел поработить человека чудом, и жаждал свободной веры, а
не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред
могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут ты судил о людях слишком
высоко, ибо конечно они невольники, хотя и созданы бунтовщиками. Озрись и
суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого ты вознес до
себя? Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал! Может ли,
может ли он исполнить то, что и ты? Столь уважая его, ты поступил как бы
перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, - и
это кто же, тот, который возлюбил его более самого себя! Уважая его менее,
менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была
бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует
против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и
школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя.
Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они
ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые
дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного
бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они
сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками без сомнения хотел
посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет
богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа
человеческая не выносит богохульства, и в конце концов сама же себе всегда и
отметит за него. Итак, неспокойство, смятение и несчастие - вот теперешний
удел людей после того, как ты столь претерпел за свободу их! Великий пророк
твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого
воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если
было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест
твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и
кореньями, - и уж конечно ты можешь с гордостью указать на этих детей
свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя твое. Но
вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а
остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть
того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь
страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил ты лишь к избранным и для
избранных? Но если так, то тут тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и
мы в праве были проповедывать тайну и учить их, что не свободное решение
сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо,
даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг твой и основали
его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели
как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им
столько муки. Правы мы были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили
человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его
ношу и разрешив слабосильной природе его, хотя бы и грех, но с нашего
позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что ты молча и
проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу
любви твоей, потому что сам не люблю тебя. И что мне скрывать от тебя? Или я
не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать тебе, все тебе уже известно, я
читаю это в глазах твоих. И я ли скрою от тебя тайну нашу? Может быть ты
именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: Мы не с тобой, а с ним,
вот наша тайна! Мы давно уже не с тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно
восемь веков назад как мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг,
тот последний дар, который он предлагал тебе, показав тебе все царства
земные; мы взяли от него Рим и меч Кесаря и объявили лишь себя царями
земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к
полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но
оно началось. Долго еще ждать завершения его и еще много выстрадает земля,
но мы достигнем и будем кесарями, и тогда уже помыслим о всемирном счастии
людей. А между тем ты бы мог еще и тогда взять меч Кесаря. Зачем ты отверг
этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы
все, чего ищет человек на земле, то-есть: пред кем преклониться, кому
вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий
и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и
последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось
устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою
историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее
других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие
завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь
завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую
великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению. Приняв
мир и порфиру Кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой.
Ибо кому же владеть людьми как не тем, которые владеют их совестью и в чьих
руках хлебы их. Мы и взяли меч Кесаря, а взяв его конечно отвергли тебя и
пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и
антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас,
они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь и будет лизать
ноги наши и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя
и воздвигнем чашу и на ней будет написано: "Тайна!" Но тогда лишь и тогда
настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими
избранниками, но у тебя лишь избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли
еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать
избранниками, устали наконец ожидая тебя, и понесли и еще понесут силы духа
своего и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что на тебя же и
воздвигнут свободное знамя свое. Но ты сам воздвиг это знамя. У нас же все
будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как
в свободе твоей, повсеместно. О, мы убедим их, что они тогда только и станут
свободными. когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся. И что
же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся, что правы, ибо вспомнят,
до каких ужасов рабства и смятения доводила их свобода твоя. Свобода,
свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами
и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят
себя самих, другие непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи
оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к
нам: "Да, вы были правы, вы одни владели тайной его, и мы возвращаемся к
вам, спасите нас от себя самих". Получая от нас хлебы конечно они ясно будут
видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же
раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но
воистину более, чем самому хлебу рады они будут тому, что получают его из
рук наших! Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы,
добытые ими, обращались в руках их лишь в камни, а когда они воротились к
нам, то самые камни обратились в руках их в хлебы. Слишком, слишком оценят
они, что значит раз навсегда подчиниться! И пока люди не поймут сего, они
будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи? Кто
раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется
и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное
счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их
наконец не гордиться, ибо ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им,
что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастие
слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам
в страхе как птенцы к наседке. Они будут дивиться, и ужасаться на нас и
гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное
тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы
их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же
легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой
радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в
свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими
песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и
бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим
грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с
нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание
же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они
будут обожать, как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не
будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с
их женами и любовницами, иметь или не иметь детей, - все судя по их
послушанию, - и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые
мучительные тайны их совести, - все, все понесут они нам, и мы все разрешим,
и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от
великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все
будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими.
Ибо лишь мы, мы хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи
миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя
проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и
за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия
будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том
свете, то, уж конечно не для таких как они. Говорят и пророчествуют, что ты
придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми
и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех.
Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках
своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и
обнажат ее "гадкое" тело. Но я тогда встану и укажу тебе на тысячи миллионов
счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья
их на себя, мы станем пред тобой и скажем: "Суди нас, если можешь и смеешь".
Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался
акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил
людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в число могучих и
сильных с жаждой "восполнить число". Но я очнулся и не захотел служить
безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг твой.
Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что
я говорю тебе, сбудется и царство наше созиждется. Повторяю тебе, завтра же
ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится
подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что
пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех более заслужил наш костер, то это
ты. Завтра сожгу тебя. Dixi".
Иван остановился. Он разгорячился говоря и говорил с увлечением; когда
же кончил, то вдруг улыбнулся.
Алеша, все слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении,
много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший, вдруг
заговорил, точно сорвался с места.
- Но... это нелепость! - вскричал он краснея. - Поэма твоя есть хвала
Иисусу, а не хула... как ты хотел того. И кто тебе поверит о свободе? Так
ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие в православии... Это Рим, да и
Рим не весь, это неправда, - это худшие из католичества, инквизиторы,
иезуиты!.. Да и совсем не может быть такого фантастического лица, как твой
инквизитор. Какие это грехи людей, взятые на себя? Какие это носители тайны,
взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда они виданы? Мы
знаем иезуитов, про них говорят дурно, не то ли они, что у тебя? Совсем они
не то, вовсе не то... Они просто римская армия для будущего всемирного
земного царства, с императором - римским первосвященником во главе... вот их
идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти... Самое простое желание
власти, земных грязных благ, порабощения... в роде будущего крепостного
права, с тем, что они станут помещиками... вот и все у них. Они и в бога не
веруют может быть. Твой страдающий инквизитор одна фантазия...
- Да стой, стой, - смеялся Иван, - как ты разгорячился. Фантазия,
говоришь ты, пусть! Конечно фантазия. Но позволь однако: неужели ты в самом
деле думаешь, что все это католическое движение последних веков есть и в
самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ. Уж не
отец ли Паисий так тебя учит?
- Нет, нет, напротив отец Паисий говорил однажды что-то в роде даже
твоего... но конечно не то, совсем не то, - спохватился вдруг Алеша.
- Драгоценное однако же сведение, несмотря на твое: "совсем не то". Я
именно спрашиваю тебя, почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для
одних только материальных скверных благ? Почему среди них не может случиться
ни одного страдальца, мучимого великою скорбью и любящего человечество?
Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только
материальных и грязных благ - хоть один только такой, как мой старик
инквизитор, который сам ел коренья в пустыне, и бесновался, побеждая плоть
свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же всю жизнь
свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико
нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же
время убедиться, что миллионы остальных существ божиих остались устроенными
лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею
свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для
завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей
гармонии. Поняв все это, он воротился и примкнул... к умным людям. Неужели
этого не могло случиться?
- К кому примкнул, к каким умным людям? - почти в азарте воскликнул
Алеша. - Никакого у них нет такого ума, и никаких таких тайн и секретов...
Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует
в бога, вот и весь его секрет!
- Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так,
действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя
бы для такого как он человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в
пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он
убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть
сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков,
"недоделанные пробные существа, созданные в насмешку". И вот, убедясь в
этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти
и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже сознательно
к смерти и разрушению и при том обманывать их всю дорогу, чтоб они
как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хоть в дороге-то
жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя
того, в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь!
Разве это не несчастье? И если бы хоть один такой очутился во главе всей
этой армии, "жаждущей власти для одних только грязных благ", - то неужели же
не довольно хоть одного такого, чтобы вышла трагедия? Мало того: довольно и
одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец настоящая
руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и иезуитами,
высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю что я твердо верую, что этот
единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе движения. Кто
знает, может быть случались и между римскими первосвященниками эти единые.
Кто знает, может быть этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему
любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых
единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный
союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных
и малосильных людей, с тем, чтобы сделать их счастливыми. Это непременно
есть, да и должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть
что-нибудь в роде этой же тайны в основе их, и что потому католики так и
ненавидят масонов, что видят в них конкуррентов, раздробление единства идеи,
тогда как должно быть едино стадо и един пастырь... Впрочем защищая мою
мысль, я имею вид сочинителя, не выдержавшего твоей критики. Довольно об
этом.
- Ты может быть сам масон ! - вырвалось вдруг у Алеши. - Ты не веришь в
бога, - прибавил он. но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому
же, что брат смотрит на него с насмешкой. - Чем же кончается твоя поэма? -
спросил он вдруг, смотря в землю, - или уж она кончена?
- Я хотел ее кончить так: когда инквизитор умолк, то некоторое время
ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как
узник все время слушал его проникновенно и тихо смотря ему прямо в глаза, и
видимо не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему
что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к
старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь
ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к
двери, отворяет ее и говорит ему: Ступай и не приходи более... не приходи
вовсе... никогда, никогда! И выпускает его на "темные стогна града". Пленник
уходит.
- А старик?
- Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее.
- И ты вместе с ним, и ты? - горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся.
- Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма
бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в
такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к
иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О господи,
какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть,
а там, - кубок об пол!
- А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая
женщина! Как же жить-то будешь, чем ты любить-то их будешь? - горестно
восклицал Алеша. - С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет,
именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а
не выдержишь!
- Есть такая сила, что все выдержит! - с холодною уже усмешкой
проговорил Иван.
- Какая сила?
- Карамазовская... сила низости Карамазовской.
- Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да?
- Пожалуй и это... только до тридцати лет может быть я избегну, а
там...
- Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями.
- Опять-таки по-Карамазовски.
- Это чтобы "все позволено"? Все позволено, так ли, так ли?
Иван нахмурился и вдруг странно как-то побледнел.
- А, это ты подхватил вчерашнее словцо, которым так обиделся Миусов...
и что так наивно выскочил и переговорил брат Дмитрий? - криво усмехнулся он.
- Да, пожалуй: "все позволено", если уж слово произнесено. Не отрекаюсь. Да
и редакция Митенькина недурна.
Алеша молча глядел на него.
- Я, брат, уезжая думал, что имею на всем свете хоть тебя, - с
неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, - а теперь вижу, что и в твоем
сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы: "все позволено" я не
отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да?
Алеша встал, подошел к нему, и молча, тихо поцеловал его в губы.
- Литературное воровство! - вскричал Иван, переходя вдруг в какой-то
восторг, - это ты украл из моей поэмы! Спасибо однако. Вставай, Алеша, идем,
пора и мне и тебе.
Они вышли, но остановились у крыльца трактира.
- Вот что, Алеша, - проговорил Иван твердым голосом, - если в самом
деле хватит меня на клейкие листочки, то любить их буду лишь тебя вспоминая.
Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу. Довольно
этого тебе? Если хочешь, прими хоть за объяснение в любви. А теперь ты
направо, я налево - и довольно, слышишь, довольно. То-есть, если я бы завтра
и не уехал (кажется, уеду наверно) и мы бы еще опять как-нибудь встретились,
то уже на все эти темы ты больше со мной ни слова. Настоятельно прошу. И
насчет брата Дмитрия тоже, особенно прошу тебя, даже и не заговаривай со
мной никогда больше, - прибавил он вдруг раздражительно, - все исчерпано,
все переговорено, так ли? А я тебе с своей стороны за это тоже одно обещание
дам: Когда к тридцати годам я захочу "бросить кубок об пол", то, где б ты ни
был, я таки приду еще раз переговорить с тобою... хотя бы даже из Америки,
это ты знай. Нарочно приеду. Очень интересно будет и на тебя поглядеть к
тому времени: каков-то ты тогда будешь? Видишь, довольно торжественное
обещание. А в самом деле мы может быть лет на семь, на десять прощаемся. Ну
иди теперь к твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так
еще пожалуй на меня рассердишься, что я тебя задержал. До свидания, целуй
меня еще раз, вот так, и ступай...
Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь.
Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было
совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло как стрелка в
печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал,
глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то
раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже
левого. Никогда он этого не замечал прежде. Но вдруг он тоже повернулся и
почти побежал к монастырю. Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно;
что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа. Поднялся
опять как вчера, ветер, и вековые сосны мрачно зашумели кругом него. когда
он вошел в скитский лесок. Он почти бежал. "Pater Seraphicus" - это имя он
откуда-то взял - откуда? промелькнуло у Алеши. Иван, бедный Иван, и когда же
я теперь тебя увижу... Вот и скит, господи! Да, да, это он, это Pater
Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!"
Потом он с великим недоумением припоминал несколько раз в своей жизни,
как мог он вдруг, после того, как расстался с Иваном, так совсем забыть о
брате Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил
непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не
воротиться на эту ночь в монастырь.

priest
24.08.2006, 10:08
Ну, блиин букваф мильярд - это не в середине рабочего дня читать. В обед почитаю ;)

FineReader
24.08.2006, 10:16
М-дя, че-то я неподрасчитал малек... Надо было хоть кусками...

priest
25.08.2006, 11:55
хмм....

infusoriatufelka
05.09.2006, 17:28
ТЫСЯЧА ОДНА СТРАСТЬ,
или СТРАШНАЯ НОЧЬ
Роман в одной части о эпилогом
Посвящаю Виктору Гюго
На башне св. Ста сорока шести мучеников пробила полночь. Я задрожал. Настало время. Я судорожно схватил Теодора за руку и вышел с ним на улицу. Небо было темно, как типографская тушь. Было темно, как в шляпе, надетой на голову. Темная ночь — это день в ореховой скорлупе. Мы закутались в плащи и отправились. Сильный ветер продувал нас насквозь. Дождь и снег — эти мокрые братья — страшно били в наши физиономии. Молния, несмотря на зимнее время, бороздила небо по всем направлениям. Гром, грозный, величественный спутник прелестной, как миганье голубых глаз, быстрой, как мысль, молнии, ужасающе потрясал воздух. Уши Теодора засветились электричеством. Огни св. Эльма с треском пролетали над нашими головами. Я взглянул наверх. Я затрепетал. Кто не трепещет перед величием природы? По небу пролетело несколько блестящих метеоров. Я начал считать их и насчитал двадцать восемь. Я указал на них Теодору. «Нехорошее предзнаменование!» — пробормотал он, бледный, как изваяние из каррарского мрамора. Ветер стонал, выл, рыдал... Стон ветра — стон совести, утонувшей в страшных преступлениях. Возле нас громом разрушило и зажгло восьмиэтажный дом. Я слышал вопли, вылетавшие из него. Мы прошли мимо. До горевшего ли дома мне было, когда у меня в груди горело полтораста домов? Где-то в пространстве заунывно, медленно, монотонно звонил колокол. Была борьба стихий. Какие-то

добавлено спустя 1 минута

неведомые силы, казалось, трудились над ужасающею гармониею стихии. Кто эти силы? Узнает ли их когда-нибудь человек?
Пугливая, но дерзкая мечта!!!
Мы крикнули кошэ 1. Мы сели в карету и помчались. Кошэ — брат ветра. Мы мчались, как смелая мысль мчится в таинственных извилинах мозга. Я всунул в руку кошэ кошелек с золотом. Золото помогло бичу удвоить быстроту лошадиных ног.
— Антонио, куда ты меня везешь? — простонал Теодор.— Ты смотришь злым гением... В твоих черных глазах светится ад... Я начинаю бояться...
Жалкий трус! Я промолчал. Он любил её. Она любила страстно его... Я должен был убить его, потому что любил больше жизни ее. Я любил ее и ненавидел его. Он должен был умереть в эту страшную ночь и заплатить смертью за свою любовь. Во мне кипели любовь и ненависть. Они были вторым моим бытием. Эти две сестры, живя в одной оболочке, производят опустошение: они — духовные вандалы.
— Стой! — сказал я кошэ, когда карета подкатила к цели. Я и Теодор выскочили. Из-за туч холодно выглянула на нас луна. Луна — беспристрастный, молчаливый свидетель сладостных мгновений любви и мщения. Она должна была быть свидетелем смерти одного из нас. Пред нами была пропасть, бездна без дна, как бочка преступных дочерей Даная. Мы стояли у края жерла потухшего вулкана. Об этом вулкане ходят в народе страшные легенды. Я сделал движение коленом, и Теодор полетел вниз, в страшную пропасть. Жерло вулкана — пасть земли.
— Проклятие!!! —закричал он в ответ на мое проклятие. Сильный муж, ниспровергающий своего врага в кратер вулкана из-за прекрасных глаз женщины — величественная, грандиозная и поучительная картина! Недоставало только лавы!
Кошэ. Кошэ — статуя, поставленная роком невежеству. Прочь рутина! Кошэ последовал за Теодором. Я почувствовал, что в груди у меня осталась одна толь*
1 извозчика (от франц. — cocher)»

добавлено спустя 1 минута

ко любовь. Я пал лицом на землю и заплакал от восторга. Слезы восторга — результат божественной реакции, производимой в недрах любящего сердца. Лошади весело заржали. Как тягостно быть не человеком! Я освободил их от животной, страдальческой жизни. Я убил их. Смерть есть и оковы и освобождение от оков. Я зашел в гостиницу «Фиолетового Гиппопотама» и выпил пять стаканов доброго вина.
Через три часа после мщения я был у дверей ее квартиры. Кинжал, друг смерти, помог мне по трупам добраться до ее дверей. Я стал прислушиваться. Она не спала. Она мечтала. Я слушал. Она молчала. Молчание длилось часа четыре. Четыре часа для влюбленного— четыре девятнадцатых столетия! Наконец она позвала горничную. Горничная прошла мимо меня. Я демонически взглянул на нее. Она уловила мой взгляд. Рассудок оставил ее. Я убил ее. Лучше умереть, чем жить без рассудка.— Анета! — крикнула она.— Что это Теодор нейдет? Тоска грызет мое сердце. Меня душит какое-то тяжелое предчувствие. О Анета! Сходи за ним. Он, наверно, кутит теперь вместе с безбожным, ужасным Антонио!.. Боже, кого я вижу?! Антонио! Я вошел к ней. Она побледнела... — Подите прочь! — закричала она, и ужас исказил ее благородные, прекрасные черты.
Я взглянул на нее. Взгляд есть меч души. Она пошатнулась. В моем взгляде она увидела все: и смерть Теодора, и демоническую страсть, и тысячу человеческих желаний... Поза моя — было величие. В глазах моих светилось электричество. Волосы мои шевелились и стояли дыбом. Она видела пред собою демона в земной оболочке. Я видел, что она залюбовалась мной. Часа четыре продолжалось гробовое молчание и созерцание друг друга. Загремел гром, и она пала мне на грудь. Грудь мужчины — крепость женщины. Я сжал ее в своих объятиях. Оба мы крикнули. Кости ее затрещали. Гальванический ток пробежал по нашим телам. Горячий поцелуй...
Она полюбила во мне демона. Я хотел, чтобы она полюбила во мне ангела. «Полтора миллиона франков отдаю бедным!» — сказал я. Она полюбила во мне ан-

добавлено спустя 41 секунды

гела и заплакала. Я тоже заплакал. Что это были за слезы!!! Через месяц в церкви св. Тита и Гортензии происходило торжественное венчание. Я венчался с ней. Она венчалась со мной. Бедные нас благословляли! Она упросила меня простить врагов моих, которых я ранее убил. Я простил. С молодою женой я уехал в Америку. Молодая, любящая жена была ангелом в девственных лесах Америки, ангелом, пред которым склонялись львы и тигры. Я был молодым тигром. Через три года после нашей свадьбы старый Сам носился уже с курчавым мальчишкой. Мальчишка был более похож на мать, чем на меня. Это меня злило. Вчера у меня родился второй сын... и сам я от радости повесился... Второй мой мальчишка протягивает ручки к читателям и просит их не верить его папаше, потому что у его папаши не было не только детей, но даже и жены. Папаша его боится женитьбы, как огня. Мальчишка мой не лжет. Он младенец. Ему верьте. Детский возраст — святой возраст. Ничего этого никогда не было... Спокойной ночи.

добавлено спустя 1 минута

Чехонте

infusoriatufelka
11.10.2006, 16:31
--------------------------------------------------------------------------------
Антон Чехов
О женщины, женщины!..
Сергей Кузьмич Почитаев, редактор провинциальной газеты «Кукиш с маслом», утомленный и измученный, воротился из редакции к себе домой и повалился на диван.
— Слава богу! Я дома наконец... Отдохну душой здесь... у домашнего очага, около жены... Моя Маша — единственный человек, который может понять меня, искренно посочувствовать...
— Чего ты сегодня такой бледный? — спросила его жена, Марья Денисовна.
— Да так, на душе скверно... Пришел вот к тебе и рад: душой отдохну.
— Да что случилось?
— Вообще скверно, а сегодня в особенности. Петров не хочет больше отпускать в кредит бумагу. Секретарь запьянствовал... Но всё это пустяки, уладится как-нибудь... А вот где беда, Манечка... Сижу я сегодня в редакции и читаю корректуру своей передовой. Вдруг, знаешь, отворяется дверь и входит князь Прочуханцев, давнишний мой друг и приятель, тот самый, что в любительских спектаклях всегда первых любовников играет и что актрисе Зрякиной за один поцелуй свою белую лошадь отдал. «Зачем, думаю, черти принесли? Это недаром... Зрякиной, думаю, пришел рекламу делать»... Разговорились... То да се, пятое, десятое... Оказывается, что не за рекламой пришел. Стихи свои принес для напечатания...
«Почувствовал, говорит, я в своей груди огненный пламень и... пламенный огонь. Хочется вкусить сладость авторства...»
Вынимает из кармана розовую раздушенную бумажку и подает...
«Стихи, говорит... Я, говорит, в них несколько субъективен, но все-таки... И Некрасов был субъективен...»
Взял я эти самые субъективные стихи и читаю... Чепуха невозможнейшая! Читаешь их и чувствуешь, что у тебя глаза чешутся и под ложечкой давит, словно ты жёрнов проглотил... Посвятил стихи Зрякиной. Посвяти он мне эти стихи, я бы на него мировому подал! В одном стихотворении пять раз слово «стремглав»! А рифма! Ландышей вместо ландышей! Слово «лошадь» рифмует с «ношей»!
«Нет, говорю, вы мне друг и приятель, но я не могу поместить ваших стихов...»
«Почему-с?»
«А потому... По независящим от редакции обстоятельствам... Не подходят под программу газеты...»
Покраснел я весь, глаза стал чесать, соврал, что голова трещит... Ну как ему сказать, что его стихи никуда не годятся? Он заметил мое смущение и надулся, как индюк.
«Вы, говорит, сердиты на Зрякину, а потому и не хотите печатать моих стихов. Я понимаю... Па-анимаю, милостивый государь!»
В лицеприятии меня упрекнул, назвал филистером, клерикалом и еще чем-то... Битых два часа читал мне нотацию. В конце концов пообещал затеять интригу против моей особы... Не простившись уехал... Такие-то дела, матушка! 4-го декабря, на Варвару, Зрякина именинница — и стихи должны появиться в печати во что бы то ни стало... Хоть умри, да помещай! Напечатать их невозможно: газету осрамишь на всю Россию. Не напечатать тоже нельзя: Прочуханцев интригу затеет — и ни за грош пропадешь. Изволь-ка теперь придумать, как выбраться из этого ерундистого положения!
— А какие стихи? О чем? — спросила Марья Денисовна.
— Ни о чем... Ерунда... Хочешь, прочту? Начинаются они так:
Сквозь дым мечтательной сигары
Носилась ты в моих мечтах,
Неся с собой любви удары
С улыбкой пламенной в устах...

А потом сразу переход:
Прости меня, мой ангел белоснежный,
Подруга дней моих и идеал мой нежный,
Что я, забыв любовь, стремглав туда бросаюсь,
Где смерти пасть... О, ужасаюсь!

И прочее... чепуха.
— Что же? Это стихи очень милые! — всплеснула руками Марья Денисовна. — Даже очень милые! Чем не стихи? Ты просто придираешься, Сергей! «Сквозь дым... с улыбкой пламенной»... Значит, ты ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, Сергей!
— Ты не понимаешь, а не я!
— Нет, извини... Прозы я не понимаю, а стихи я отлично понимаю! Князь превосходно сочинил! Отлично! Ты ненавидишь его, ну и не хочешь печатать!
Редактор вздохнул и постучал пальцем сначала по столу, потом по лбу...
— Знатоки! — пробормотал он, презрительно улыбаясь.
И, взяв свой цилиндр, он горько покачал головой и вышел из дома...
«Иду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок... О женщины, женщины! Впрочем, все бабы одинаковы!» — думал он, шагая к ресторану «Лондон».
Ему хотелось запить...

infusoriatufelka
14.11.2006, 13:15
Поэт


Заурядное происшествие: в четыре часа утра на Житной улице автомобиль сбил с ног пьяную старуху и скрылся, развив бешеную скорость. Молодому полицейскому комиссару Мейзлику предстояло отыскать это авто. Как известно, молодые полицейские чиновники относятся к делам очень серьезно.
- Гм... - сказал Мейзлик полицейскому номер 141. - Итак, вы увидели в трехстах метрах от вас быстро удалявшийся автомобиль, а на земле - распростертое тело. Что вы прежде всего сделали?
- Прежде всего подбежал к пострадавшей, - начал полицейский, - чтобы оказать ей первую помощь.
- Сначала надо было заметить номер машины, - проворчал Мейзлик, - а потом уже заниматься этой бабой... Впрочем, и я, вероятно, поступил бы так же, - добавил он, почесывая голову карандашом. - Итак, номер машины вы не заметили. Ну, а другие приметы?
- По-моему, - неуверенно сказал полицейский номер 141, - она была темного цвета. Не то синяя, не то темно-красная. Из глушителя валил дым, и ничего не было видно.
- О господи! - огорчился Мейзлик. - Ну, как же мне теперь найти машину? Бегать от шофера к шоферу и спрашивать: "Это не вы переехали старуху?" Как тут быть, скажите сами, любезнейший?
Полицейский почтительно и равнодушно пожал плечами.
- Осмелюсь доложить, у меня записан один свидетель. Но он тоже ничего не знает. Он ждет рядом в комнате.
- Введите его, - мрачно сказал Мейзлик, тщетно стараясь выудить что-нибудь в куцем протоколе. - Фамилия и местожительство? - машинально обратился он к вошедшему, не поднимая взгляда.
- Кралик Ян - студент механического факультета, - отчетливо произнес свидетель.
- Вы были очевидцем того, как сегодня в четыре часа утра неизвестная машина сбила Божену Махачкову?
- Да. И я должен заявить, что виноват шофер. Судите сами, улица была совершенно пуста, и если бы он сбавил ход на перекрестке...
- Как далеко вы были от места происшествия? - прервал его Мейзлик.
- В десяти шагах. Я провожал своего приятеля из... из пивной, и когда мы проходили по Житной улице...
- А кто такой ваш приятель? - снова прервал Мейзлик. - Он тут у меня не значится.
- Поэт Ярослав Нерад, - не без гордости ответил свидетель. - Но от него вы ничего не добьетесь.
- Это почему же? - нахмурился Мейзлик, не желая выпустить из рук даже соломинку.
- Потому, что он... у него... такая поэтическая натура. Когда произошел несчастный случай, он расплакался, как ребенок, и побежал домой... Итак, мы шли по Житной улице, вдруг откуда-то сзади выскочила машина, мчавшаяся на предельной скорости...
- Номер машины?
- Извините, не заметил. Я обратил внимание лишь на бешеную скорость и говорю себе - вот...
- Какого типа была машина? - прервал его Мейзлик.
- Четырехтактный двигатель внутреннего сгорания, - деловито ответил студент механик. - Но в марках я, понятно, не разбираюсь.
- А какого цвета кузов? Кто сидел в машине? Открытая или лимузин?
- Не знаю, - смущенно ответил свидетель. - Цвет, кажется, черный. Но, в общем, я не заметил, потому что, когда произошло несчастье, я как раз обернулся к приятелю: "Смотри, говорю, каковы мерзавцы: сбили человека и даже не остановились".
- Гм... - недовольно буркнул Мейзлик. - Это, конечно, естественная реакция, но я бы предпочел, чтобы вы заметили номер машины. Просто удивительно, до чего не наблюдательны люди. Вам ясно, что виноват шофер, вы правильно заключаете, что эти люди мерзавцы, а на номер машины вы - ноль внимания. Рассуждать умеет каждый, а вот по-деловому наблюдать окружающее... Благодарю вас, господин Кралик, я вас больше не задерживаю.
Через час полицейский номер 141 позвонил у дверей поэта Ярослава Нерада.
- Дома, - ответила хозяйка квартиры. - Спит.
Разбуженный поэт испуганно вытаращил заспанные глаза на полицейского. "Что же я такое натворил?" - мелькнуло у него в голове.
Полицейскому, наконец, удалось объяснить Нераду, зачем его вызывают в полицию.
- Обязательно надо идти? - недоверчиво осведомился поэт. - Ведь я все равно уже ничего не помню. Ночью я был немного...
- Под мухой, - понимающе сказал полицейский. - Я знаю многих поэтов. Прошу вас одеться. Я подожду.
По дороге они разговаривали о кабаках, о жизни вообще, о небесных знамениях и о многих других вещах; только политике были чужды оба. Так, в дружеской и поучительной беседе они дошли до полиции.

- Вы поэт Ярослав Нерад? - спросил Мейзлик. - Вы были очевидцем того, как неизвестный автомобиль сбил Божену Махачкову?
- Да, - вздохнул поэт.
- Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая, закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?
Поэт усиленно размышлял.
- Не знаю, - сказал он. - Я на это не обратил внимания.
- Припомните какую-нибудь мелочь, подробность, - настаивал Мейзлик.
- Да что вы! - искренне удивился Нерад. - Я никогда не замечаю подробностей.
- Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуйста? - иронически осведомился Мейзлик.
- Так, общее настроение, - неопределенно ответил поэт. Эту, знаете ли, безлюдную улицу... длинную... предрассветную... И женская фигура на земле... Постойте! - вдруг вскочил поэт. - Ведь я написал об этом стихи, когда пришел домой.
Он начал рыться в карманах, извлекая оттуда счета, конверты, измятые клочки бумаги.
- Это не то, и эго не то... Ага, вот оно, кажется. - И он погрузился в чтение строчек, написанных на вывернутом наизнанку конверте.
- Покажите мне, - вкрадчиво предложил Мейзлик.
- Право, это не из лучших моих стихов, - скромничал поэт. - Но, если хотите, я прочту.
Закатив глаза, он начал декламировать нараспев:

Дома в строю темнели сквозь ажур,
Рассвет уже играл на мандолине.
Краснела дева
В дальний Сингапур
Вы уносились в гоночной машине.
Повержен в пыль надломленный тюльпан.
Умолкла страсть. Безволие... Забвенье...
О шея лебедя!
О грудь!
О барабан и эти палочки -
трагедии знаменье!

- Вот и все, - сказал поэт.
- Извините, что же все это значит? - спросил Мейзлик. - О чем тут, собственно, речь?
- Как о чем? О происшествии с машиной, - удивился поэт. - Разве вам непонятно?
- Не совсем, - критически изрек Мейзлик. - Как-то из всего этого я не могу установить, что "июля пятнадцатого дня, в четыре часа утра, на Житной улице автомобиль номер такой-то сбил с ног шестидесятилетнюю нищенку Божену Махачкову, бывшую в нетрезвом виде. Пострадавшая отправлена в городскую больницу и находится в тяжелом состоянии". Обо всех этих фактах в ваших стихах, насколько я мог заметить, нет ни слова. Да-с.
- Все это внешние факты, сырая действительность, - сказал поэт, теребя себя за нос. - А поэзия - это внутренняя реальность. Поэзия - это свободные сюрреалистические образы, рожденные в подсознании поэта, понимаете? Это те зрительные и слуховые ассоциации, которыми должен проникнуться читатель. И тогда он поймет, - укоризненно закончил Нерад.
- Скажите пожалуйста! -воскликнул Мейзлик - Ну, ладно, дайте мне этот ваш опус. Спасибо. Итак, что же тут говорится? Гм... "Дома в строю темнели сквозь ажур..." Почему в строю? Объясните-ка это.
- Житная улица, - безмятежно сказал поэт. - Два ряда домов. Понимаете?
- А почему это не обозначает Национальный проспект? - скептически осведомился Мейзлик.
- Потому, что Национальный проспект не такой прямой, - последовал уверенный ответ.
- Так, дальше: "Рассвет уже играл на мандолине..." Допустим. "Краснела дева..." Извиняюсь, откуда же здесь дева?
- Заря, - лаконически пояснил поэт.
- Ах, прошу прощения. "В дальний Сингапур вы уносились в гоночной машине"?
- Так, видимо, был воспринят мной тот автомобиль, - объяснил поэт.
- Он был гоночный?
- Не знаю. Это лишь значит, что он бешено мчался. Словно спешил на край света.
- Ага, так. В Сингапур, например? Но почему именно в Сингапур, боже мой?
Поэт пожал плечами.
- Не знаю, может быть, потому, что там живут малайцы.
- А какое отношение имеют к этому малайцы? А?
Поэт замялся.
- Вероятно, машина была коричневого цвета, - задумчиво произнес он. - Что-то коричневое там непременно было. Иначе откуда взялся бы Сингапур?
- Так, - сказал Мейзлик. - Другие свидетели говорили, что авто было синее, темно-красное и черное. Кому же верить?
- Мне, - сказал поэт. - Мой цвет приятнее для глаза.
- "Повержен в пыль надломленный тюльпан", - читал далее Мейзлик. - "Надломленный тюльпан" - это, стало быть, пьяная побирушка?
- Не мог же я так о ней написать! - с досадой сказал поэт. - Это была женщина, вот и все. Понятно?
- Ага! А это что: "О шея лебедя, о грудь, о барабан!" - Свободные ассоциации?
- Покажите, - сказал, наклоняясь, поэт. - Гм... "О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки"... Что бы все это значило?
- Вот и я то же самое спрашиваю, - не без язвительности заметил полицейский чиновник.
- Постойте, - размышлял Нерад. - Что-нибудь подсказало мне эти образы... Скажите, вам не кажется, что двойка похожа на лебединую шею? Взгляните.
И он написал карандашом "2".
- Ага! - уже не без интереса воскликнул Мейзлик. - Ну, а это: "о грудь"?
- Да ведь это цифра три, она состоит из двух округлостей, не так ли?
- Остаются барабан и палочки! - взволнованно воскликнул полицейский чиновник.
- Барабан и палочки... - размышлял Нерад. - Барабан и палочки... Наверное, это пятерка, а? Смотрите, - он написал цифру 5. - Нижний кружок словно барабан, а над ним палочки.
- Так, - сказал Мейзлик, выписывая на листке цифру "235". - Вы уверены, что номер авто был двести тридцать пять?
- Номер? Я не заметил никакого номера, - решительно возразил Нерад. - Но что-то такое там было, иначе бы я так не написал. По-моему, это самое удачное место? Как вы думаете?

Через два дня Мейзлик зашел к Нераду. На этот раз поэт не спал. У него сидела какая-то девица, и он тщетно пытался найти стул, чтобы усадить полицейского чиновника.
- Я на минутку, - сказал Мейзлик. - Зашел только сказать вам, что это действительно было авто номер двести тридцать пять.
- Какое авто? - испугался поэт.
- "О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки!" - одним духом выпалил Мейзлик. - И насчет Сингапура правильно. Авто было коричневое.
- Ага! - вспомнил поэт. - Вот видите, что значит внутренняя реальность. Хотите, я прочту вам два-три моих стихотворения? Теперь-то вы их поймете.
- В другой раз! - поспешил ответить полицейский чиновник. - Когда у меня опять будет такой случай, ладно?

1928


К. Чапек

dexstra
14.11.2007, 21:20
Чехов жжет!!! "Посвяти он мне эти стихи, я бы на него мировому подал!

А П Чехов - Каникулярные работы институтки Наденьки N

о произведении

По русскому языку.
а) Пять примеров на «Сочетание предложений».
1) «Недавно Росия воевала с Заграницей, при чем много было убито турков».
2) «Железная дорога шипит, везет людей и зделана из железа и матерьялов».
3) «Говядина делается из быков и коров, баранина из овечек и баранчиков».
4) «Папу обошли на службе и не дали ему ордена, а он рассердился и вышел в отставку по домашним обстоятельствам».
5) «Я обожаю свою подругу Дуню Пешеморепереходященскую за то, что она прилежна и внимательна во время уроков и умеет представлять гусара Николая Спиридоныча».
б) Примеры на «Согласование слов».
1) «В великий пост священники и дьяконы не хотят венчать новобрачных».
2) «Мужики живут на даче зиму и лето, бьют лошадей, но ужасно не чисты, потому что закапаны дегтем и не нанимают горничных и швейцаров».
3) «Родители выдают девиц замуж за военных, которые имеют состояние и свой дом».
4) «Мальчик, почитай своих папу и маму — и за это ты будешь хорошеньким и будешь любим всеми людьми на свете».
5) «Он ахнуть не успел, как на него медведь насел».
в) Сочинение
«Как я провела каникулы?
Как только я выдержала экзамены, то сейчас же поехала с мамой, мебелью и братом Иоанном, учеником третьего класса гимназии, на дачу. К нам съехались:
Катя Кузевич с мамой и папой, Зина, маленький Егорушка, Наташа и много других моих подруг, которые со мной гуляли и вышивали на свежем воздухе. Было много мужчин, но мы, девицы, держали себя в стороне и не обращали на них никакого внимания. Я прочла много книг и между прочим Мещерского, Майкова, Дюму, Ливанова, Тургенева и Ломоносова. Природа была в великолепии. Молодые деревья росли очень тесно, ничей топор еще не коснулся до их стройных стволов, не густая, но почти сплошная тень ложилась от мелких листьев на мягкую и тонкую траву, всю испещренную золотыми головками куриной слепоты, белыми точками лесных колокольчиков и малиновыми крестиками гвоздики (похищено из «Затишья» Тургенева). Солнце то восходило, то заходило. На том месте, где была заря, летела стая птиц. Где-то пастух пас свои стада и какие-то облака носились немножко ниже неба. Я ужасно люблю природу. Мой папа всё лето был озабочен: негодный банк ни с того ни с сего хотел продать наш дом, а мама всё ходила за папой и боялась, чтобы он на себя рук не наложил. А если же я и провела хорошо каникулы, так это потому, что занималась наукой и вела себя хорошо. Конец».
Арифметика.
Задача. Три купца взнесли для одного торгового предприятия капитал, на который, через год, было получено 8000 руб. прибыли. Спрашивается: сколько получил каждый из них, если первый взнес 35 000, второй 50 000, а третий 70 000?
Решение. Чтобы решить эту задачу, нужно сперва узнать, кто из них больше всех взнес, а для этого нужно все три числа повычитать одно из другого, и получим, следовательно, что третий купец взнес больше всех, потому что он взнес не 35 000 и не 50 000, а 70 000. Хорошо. Теперь узнаем, сколько из них каждый получил, а для этого разделим 8000 на три части так, чтоб самая большая часть пришлась третьему. Делим: 3 в восьми содержится 2 раза. 3х2=6. Хорошо. Вычтем 6 из восьми и получим 2. Сносим нолик. Вычтем 18 из 20 и получим еще раз 2. Сносим нолик и так далее до самого конца. Выйдет то, что мы получим 26662/3, которая и есть то, что требуется доказать, то есть каждый купец получил 26662/3 руб., а третий, должно быть, немножко больше».

добавлено спустя 1 минута

взял здесь http://www.my-chekhov.com/ru/chekhov_all.shtml

infusoriatufelka
14.11.2007, 21:46
http://www.gubkinskiy.ru/forums-m-posts-q-1070.html :)